Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

каторгу в Нерчинские заводы; с заводов он убежал, но не на свою родину в Акмолинскую область, а несколько лет жил в аулах киргиз, подвластных Китаю, близ восточной границы киргизской степи. Когда до этих аулов дошла весть о восшествии на престол Александра II и об амнистии, он решился вернуться в свой родной аул. Здесь он сам отдался в руки полиции.

В свое время это был хороший певец; одну песенку он пропел в моем присутствии; это была грустная песня старика, женившегося на молодой женщине и страдающего от ее измен. В первом куплете старик описывает, что он сидит в юрте у костра, около которого по хозяйству возится молодая, красивая жена; в отворенные двери видна степь и густые камыши, за которыми скрывается озеро. Барамтач пел разбитым голосом, не лишенным, однако, бодрости. Во втором куплете в юрту входит молодой джигит и начинает заигрывать с молодой женщиной; в душе старого мужа поднимается протест, но он не смеет его высказать; песня передает только его печальную думу. Он досадует, что его одолели старческие немощи, что он не в силах разделаться с нахалом.

В голосе барамтача, когда он пел этот куплет, появилась грустная нота. В третьем куплете джигит и молодая женщина, обнявшись и бросая насмешливые взгляды на старого мужа, уходят из юрты и направляются в камыши. Муж жалуется, что он не может стать на ноги и возвратить жену к законному ложу. Голос певца-барамтача дребезжит и надрывается. В четвертом куплете старый муж уже не видит своей жены и своего соперника: перед ним только степь и камыши, которые колеблются. Барамтач выкрикивает слова песни и перемежает их рыданиями.

Другая интересная для меня камера была та, в которой сидели скопцы. С ними меня познакомил Щукин. «Вы увлекаетесь педагогикой и учите одного мальчика, – сказал он. (Действительно, в арестантской толпе я встретил мальчика, сына холодного кузнеца, т. е. кузнеца, который клепает только нераскаленное железо; я подумал, что, может быть, засадивши мальчика за книжку, я отвлеку его от вредных влияний тюремной толпы; я познакомился с его отцом и с его согласия начал заниматься с ним.) – В тюрьме сидят скопцы, с ними вместе находится молодой человек с большой жаждой знания; он обрадуется, если вы предложите ему заниматься. Они будут для вас очень интересны».

Только что перед этим я прочитал в одной из последних книжек «Отечественных Записок» статью Кельсиева «О божьих людях», составленную им по личным впечатлениям в Добрудже на Дyнae. Скопцы разделяют религиозные воззрения хлыстов, догматы которых следующие: русский народ – избранник божий; господь заключил с русским царем договор, он дал ему заветы, написанные в книге; царь при управлении народом должен держаться этих заветов; если он их будет исполнять, царствование его будет отмечено спокойствием и благоденствием; если царь пренебрежет ими, то на него посыплются невзгоды. Книга, в которую бог вписал конституцию, дарованную русскому народу, хранится в сенате, в особом ковчеге под замком. Своекорыстные вельможи скрывают ее содержание от народа, но иногда царь распечатывает ковчег, вычитывает из книги божьи директивы и руководствуется ими при управлении народом. Когда царь черпает силу из этой книги, тогда в России наступают либеральные веяния; когда царь отворачивается от этой книги, начинается реакция. Царствования Петра Великого и Екатерины Великой, Елизаветы Петровны, Александра I и Александра II – это были времена, когда книга была приоткрыта, и истина из нее струилась в народ; эти царствования были отмечены милостью всевышнего: войны были удачны, народу давались льготы, и скопцам и хлыстам, держателям этой веры, становилось жить легче. Напротив, царствования Анны Иоанновны, императора Павла, императора Николая I были печальны, потому что эти государи порвали договор с господом, книгу божьего завета запечатали и сделали величайшим секретом. За это император Николай I был наказан падением Севастополя. Про «великие реформы» императора Александра II скопцы думали, что все это страницы той богом дарованной конституции, которая заперта в ковчеге в сенате. Страницей оттуда же скопцы считают и «Потерянный рай» Мильтона[176]. Когда я, познакомившись с камерой скопцов, принес им «Прометея» Эсхила, в переводе Михайлова, незадолго перед тем напечатанного в «Современнике», и прочел, лица их сияли радостью. «Вот и еще одна страница из этой книги», – говорили они. «Да! – весело восклицали они. – Должно быть, пришло время раскрыть и обнародовать всю книгу!»

Наиболее интересным в этой комнате скопцов был молодой человек Кириллов. Это был красивый юноша, соблазн для деревенских девушек. Деревенские язычницы так мучили своими приставаниями аскетически настроенного юношу, что он решился совершить над собой полное оскопление; другие его товарищи по камере были оскоплены только наполовину. Это был восторженный молодой человек; он увлекался моими рассказами о природе, о космических явлениях и по истории.

У скопцов нет староверческого отношения к науке; скептицизм их не пугает, и они все хотят знать. Я начал заниматься с Кирилловым геометрией и географией. Занятия так ему понравились, что он сейчас же накупил себе учебников и книг по естествоведению. В конце нашего знакомства он мне сказал: «После всего того, что я от вас узнал, я чувствую себя теперь совсем другим человеком. Я как будто стою на высокой, высокой горе и смотрю вниз, а внизу вся земля и на ней живущие».

Как только по утрам открывались камеры, Ядринцев уходил на добычу и часто запирался в чужих камерах. Он завел множество знакомств и каждый вечер возвращался в свою камеру с запасом сведений и рассказов. Мы беседовали и обсуждали собранное. Эти материалы составили потом содержание его книги «Русская община в тюрьме и ссылке», которую он написал уже во время ссылки, когда жил в Архангельской губ., в городе Шенкурске, и тогда же издал в Петербурге. Труд Ядринцева был не психологическим трактатом о жизни «мертвого дома», вроде книг Достоевского[177] и Мельшина[178], а первым сибирским памфлетом против ссылки. Эта книга, посвященная самому кардинальному из сибирских вопросов, и решила судьбу Ядринцева, она закрепила за ним роль сибирского публициста, которой он остался верен до гроба.

Шашков, еще не выходя из тюрьмы, отказался от сибирской публицистики. Я, хотя занимался сибирскими вопросами до последних дней, все-таки часто изменял Сибири, уходя в продолжительные экспедиции в Монголию и Китай.

Ядринцев никогда не изменял Сибири и бессменно стоял на страже ее интересов; только под старость он иногда увлекался археологией, но и то кратковременно, и только сибирской археологией. Нет другого сибирского публициста, который бы так всецело отдал свои силы на служение своей родине. Нет другого публициста, который бы в