Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Шашков по этим материалам составил большую статью об инородцах, напечатанную потом в одном из петербургских журналов. Шашков был самым трудолюбивым из нашей компании. Я за это время написал гораздо меньше, но еще меньше написал Ядринцев. Он за все время, кажется, послал только два небольших рассказа в газету «Искра». В одном, озаглавленном «Город Тюмень», он описал свой визит в дом купца Кондратия Шешукова. Образ этот произвел на него такое впечатление, что он и впоследствии, когда издавал свое «Восточное Обозрение», разрисовывал его под именем Кондрата. Имя Кондрата в его фельетонах превратилось в нарицательное, в нем воплощалось все купеческое сословие Сибири; малограмотных отцов он выводил под именем Кондрата; молодое поколение, побывавшее в университетах, являлось у него под названием Кондратовых детей, а себя он иногда изображал состоящим на службе у Кондрата газетным репортером. <…>

Колосов добыл «Жизнь Христа» Ренана на французском языке, и мы вдвоем начали переводить ее; но я перевел только три главы, заленился и отстал от работы. У Колосова был настойчивый характер, и он один довел работу до конца.

Нашим друзьям и знакомым в городе был свободный доступ к нам в камеры. Почти каждый вечер приходил посидеть адъютант коменданта Амондта, Иван Федорович Соколов. Его жена Юлия Ардалионовна мечтала завести народную школу и хотела с этой целью подучиться по математике. Один из наших товарищей по тюрьме, Ганкин, хотел давать ей уроки. <…> Со мной приходили познакомиться молодые люди, только что окончившие среднюю школу и мечтавшие о высшем образовании, только что кончивший кадетский корпус пехотный офицер Тахтаров, казачий офицер Г. Е. Катанаев[170], теперь генерал в отставке.

В это же время меня познакомили с Черским[171]. Этот молодой человек, оставив дворянский институт в Вильне, пошел в повстанцы, был взят в плен, присужден к отдаче в солдаты и очутился в омском батальоне. В то время Омск был наполнен польскими повстанцами; было много польских семейных домов, в которых собиралась молодежь, устраивались танцы, пели революционные песни. Черский, получивший в дворянском институте чисто светское образование, усердно посещал польские вечеринки, танцевал, интересовался дамским обществом; но потом его платье поветшало до того, что ему стало стыдно появляться в светском польском обществе; новое же завести было не на что, получение денег из Польши затянулось. Черский решил не посещать польских домов и сидеть безвыходно в казарме до тех пор, пока не пришлют денег с родины. Чтобы не было в казарме скучно, он стал брать книги в офицерской библиотеке. В дворянском институте естественная история совсем не читалась. Перед ним открылась совсем новая и обширная область знания, так как офицерская библиотека была составлена преимущественно из книг естественной истории. Учение Дарвина было для него ошеломляющей новостью; особенно на него сильное впечатление произвела книга петербургского профессора Куторги[172] «История земной коры». Ранее он не имел никакого понятия о геологических теориях; не знал, что такое формация. От геологии он перешел к астрономии, добыл подзорную трубу и начал смотреть с балкона в небо. За время своего добровольного заточения в казармах он проглотил целый ряд книг, вроде Дарвина, Фохта, Льюиса, Молешотта, Тиндала и др. Под конец он стал в этой литературе 60-х годов более осведомленным, чем кто-либо из офицеров омского батальона. Надо было пополнить библиотеку, и офицерское общество поручило Черскому составить список новых книг. В это время я заинтересовался разрезами Иртыша около Омска. Раз в неделю мы ходили в торговую баню, которая была на берегу Иртыша, на Кадышеве. Иногда нам приходилось ждать, пока освободятся номера. В это время я бродил вдоль яра и выкапывал из него рукой раковины и мелкие кости какого-то грызуна. Когда ко мне привели Черского, я попросил его пройти от Омска вниз по Иртышу до дер. Захламиной и вверх до Черемуховой и собрать остатки, залегающие в ярах. Он это и сделал. Добычу свою приносил ко мне на гауптвахту, и в моей камере начал расти палеонтологический музей. Когда Катанаев поехал в Москву, чтобы поступить в земледельческую академию, я был в состоянии с ним отправить в московский университет коллекцию, состоявшую из двух видов раковин и одного вида грызуна.

Москва не оказалась на высоте предъявленного ей требования. Она ответила, что коллекция ничего не представляет интересного. Но в Омск приехал академик Миддендорф[173], ехавший исследовать Барабу. Он отыскал Черского, забрал у него его коллекцию раковин и отправил берлинскому ученому Мартэнсу[174]. Коллекция бросила новый свет в геологию омских окрестностей. Раковины оказались принадлежащими к видам Корбуля и Унио, – это пресноводные роды, которые теперь около Омска не водятся; Унио нет в Западной Сибири, он появляется только в Забайкалье; омский Унио ближе всего к северо-американскому. Прежде думали, что равнина, на которой стоит Омск, была покрыта морем, соединявшим Ледовитый океан с Аральским, Каспийским и Средиземным морями. После коллекции Черского пришлось переменить взгляд на прошлое Омска; тут было не море, а большой пресноводный бассейн.

Наша тюремная жизнь была омрачена болезнью нашего товарища Щукина. Неудачная женитьба, за которой последовала несчастная семейная жизнь, заставила его искать забытья в вине, что окончилось белой горячкой. Хотя он и вылечился от этой болезни, но, когда его привезли в Омск и заперли в одиночную камеру, это так его потрясло, что он начал путаться в мыслях. Он иногда кричал, и мы, приложив ухо к стене своей камеры, ясно разбирали отдельные слова, которые он выкрикивал. Это было до перевода в крепость. Когда нас перевели из тюремного замка и когда мы получили возможность видеться друг с другом, он стал спокойнее, но чувствовалось в нем сильное отчуждение от нашей компании и от собственного прошлого. Вид у него был испуганный, он как будто боялся, что мы его завлечем на старый путь, он ударился в клерикализм, читал много, но ни одной светской книги, а только книги из библиотеки омского собора, написанные тяжелым семинарским слогом. Ему мерещились черти, везде на дверях и окнах он начертил крестики. Тем грустнее было на него смотреть, что это был первый человек, призвавший Ядринцева на дорогу, по которой последний и шел всю свою жизнь. Хотя в разговоре Щукин путался и говорил нелепости, но он послал из заточения статью в «Голос» о необходимости сибирского университета. Статья была напечатана, и в ней не оказалось никаких