Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Острог

Колосов придумал устроить маленькое разнообразие в своей жизни: он сказался больным, и его отправили на излечение в больницу тюремного замка. Тюремный доктор, которому он признался, что заболел только для разнообразия, положил его в больницу недели на две. В один из визитов к quasi-больному доктор сказал ему, что он меня знает, что он встречался со мной в Казани и что если я хочу отдохнуть, то также могу сказаться больным, и он недели на две поместит меня в больницу. Ему хотелось бы доставить удовольствие своему земляку (он был сибиряк). Колосов написал мне письмо, добавив, что в тюремной больнице хорошо и интересно. Переселился и я в тюремный замок. Камера, в которой лежал Колосов, была большая – коек на десять, но в ней, кроме Колосова, лежали только два человека, которые оказались потом для меня и Ядринцева многозначительными фигурами. Один был бродяга с отмороженными ступнями ног, которые у него были забинтованы. Впоследствии Ядринцев описал его в книге «Русская община в тюрьме и ссылке» под названием «фильтикультетный человек». Другой товарищ был челдон, т. е. крестьянин, уроженец сибирской деревни.

Когда наступит вечер, когда население тюрьмы поужинает и ключники запрут камеры на ночь, спать еще не хочется, и мы коротаем вечер в разговорах: правильнее сказать, разговор, часто переходящий в спор, вели «фильтикультетный человек» и сибирский крестьянин, а мы с Колосовым изображали аудиторию. С первого же вечера эти споры, иногда очень пикантные, меня в высшей степени заинтересовали. Эти два лица являлись представителями двух миров, относившихся друг к другу критически и даже враждебно. Передо мной как бы стояли два героя из повести Шишкова[175] «Ванька-Хлюст»: один сбившийся с жизненной дороги и потерявший веру в смысл жизни, другой – член деревенского мира; прочная общественная организация дисциплинировала его ум; он исповедует культ сельской общины; дух его в совершенном равновесии. Нарушение установленных общиной порядков для него святотатство. Он привык жить в поскотине и уважает этот деревенский институт; он консерватор, соблюдает заветы прошлого и признает за собой долг заложить основы для будущего. На представителей другого мира, к которому принадлежат ядринцевский «фильтикультетный человек» и шишковский «Ванька-Хлюст», он смотрит как на пустоцвет в жизни, как на что-то легковесное, несерьезное, ненужное, противоестественное, как на ошибку жизни. А противники челдона платят ему за такое мнение презрением к его буржуазным идеалам.

Каждый вечер мы с Колосовым присутствовали на поединке между представителями буржуазной сибирской деревни и романтического мира бродяг. «Фильтикультетный человек» все силы своего ума употреблял, чтобы опорочить сибирское крестьянство; из кожи лез, придумывая ругательства. Челдон тоже не оставался в долгу; он был спокойнее, он чувствовал себя на почве прочно, сидел на своей кровати царственно; так он чувствовал себя в материальной сфере, но в нравственной сфере находил необходимость быть сдержанным и цедил свой язвительные насмешки, когда приходилось отбиваться от врага.

Я говорил, как мы в Томске мучились в бесплодных догадках, каким образом и где достать материалы, чтобы обосновать наш протест против ссылки в Сибирь общественных отбросов Европейской России. Я говорил также, как я был обескуражен, когда мне комиссия, задала вопрос: «Что нужно для Сибири?» Не помню, что я пролепетал. У нас с Ядринцевым тогда не было под рукой никаких конкретных фактов; была одна только аналогия Сибири с другими штрафными колониями в свете. Тюремная больница раскрыла нам глаза. <…>

В населении тюремного замка, как на это наводили поединки наших товарищей по камере, можно было найти обширный материал, которого нам до сих пор недоставало. В населении замка находилось много представителей челдонского и бродяжеского миров; тут можно было рассчитывать наткнуться на целый рудник того, чего мы искали, о чем тщетно мечтали. Я немедленно написал письмо в крепость Ядринцеву, уговаривая его по нашему примеру переселиться в тюремный замок. Он, ни минуты не задумываясь, присоединился к нам.

Так как в краткий двухнедельный срок немыслимо было исчерпать богатство найденных материалов, а доктор не имел нас возможности держать дольше этого срока в больнице, то мы порешили совсем расстаться с крепостью и просить начальство перевести нас в тюремный замок на постоянное жительство вплоть до решения нашей судьбы. В крепости было гораздо свободнее, мы не были оторваны от наших городских знакомых, которые нас часто посещали без всяких затруднений; мы могли делать самовольные отлучки в город; как я рассказывал, могли даже заниматься геологическими исследованиями по берегам Иртыша. С переходом в тюремный замок мы лишались этих многочисленных льгот, мы меняли гауптвахту с либерально открытыми целый день дверями на камеры замка, большую часть суток запертых тяжелыми железными засовами, но богатство социальных данных, которые нам обещал тюремный замок, было очень соблазнительно.

Начальство согласилось на наше переселение, нам отвели особую просторную камеру. В известные часы дня камеры отворялись, заключенные могли переходить из камеры в камеру и выходили гулять на двор замка. Этим временем Ядринцев пользовался, чтобы заводить знакомство между заключенными. В известный час их заставляли со двора уходить в свои камеры, которые временно запирались, но не запрещалось до отпирания замков просидеть и в чужих.

Я познакомился с киргизами; они сидели в особой камере; между ними был хороший сказочник, и я часто ходил к ним записывать сказки. Когда наступало время запирать камеры, ключник спрашивал меня, пойду ли я в свою камеру или хочу остаться здесь, и меня часто запирали с ними; требовалось только, чтобы каждый заключенный ночью находился в камере.

Среди заключенных киргиз нашелся и грамотный человек, мулла. Он и сказочник принадлежали к шайке грабителей, которая почти целиком была перехватана и посажена в тюрьму. Их обвиняли в убийстве богатого татарина с целью грабежа. Душою этого преступного замысла был мулла: он должен был руководить товарищами, пристроить награбленное и скрыть следы преступления; ближайшим же исполнителем преступления, т. е. убийцей, был сказочник; это был невысокий киргиз, со скуластым лицом, но без зверства в глазах. Он рассказывал сказки, а мулла записывал их татарской скорописью и переводил на русский язык. Потом я вновь переписывал записи муллы транскрипцией, более близкой к печати, и записывал перевод. С этой компанией грабителей, в той же камере, сидел барамтач, участник бесчисленных набегов для отгона табунов, о чем свидетельствовали ссадины и шрамы на его лице. Он был старик; лицо его было покрыто морщинами, борода седая, глаза гноились, говорил он разбитым голосом. Один из набегов кончился для него неблагополучно, он был схвачен и передан в руки полиции. Его сослали на