Увидел хозяин дыру и говорит:
– Ого! Да сотрет Вседержитель с лица земли всех твоих кур, и яйца твои, и цыплят твоих тоже, и вышвырнет их всех прямо в море!
– Да не услышит тебя Господь, – сказала женщина.
Подобравшись поближе к дыре, чтобы ее заделать, там нашли еще десять цыплят и наседку.
Моя колыбель стояла в среднем по размеру доме. Дом этот небольшой и довольно узкий, но ухоженный, как и все, что находилось внутри, потому что отец мой был очень умелый, а мать никогда не предавалась лени. У мамы была одна прялка для шерсти, а другая для льна и прочеса[147]. На прялке она сучила нити для шитья. Также она часто пряла и для других крепких молодых женщин, которые и не думали утруждаться этим, а даже если бы собрались, им бы все равно не позволила их собственная лень.
Примерно через десять лет после своей женитьбы я построил новый дом. Пока я этим занимался, мне никто не подал ни камня, ни раствора, и крышу я стелил тоже сам. Дом небольшой, но так или иначе, если б даже сам король Георг[148] приехал туда отдыхать на целый месяц, отвращение к этому жилищу не свело бы его в могилу. У дома была крыша из толя, как и на всех домах и хижинах в деревне к тому времени, пока комитет не построил шесть новых домов, крытых шифером. Когда новый дом был закончен, на него взлетела курица. Дядя Диармад как раз проходил мимо. Он остановился, глядя на курицу и на злоключения, что она претерпевала, пытаясь удержаться наверху, но из-за скользкого толя все время скатывалась вниз.
– Так тебе и надо, наконец-то настал день, когда ты получила по заслугам! – сказал Диармад.
В то время, когда я был маленьким, Патрик О’Кахань, а задолго до него Патрик О’Гыхинь считались двумя самыми главными людьми на этом Острове. Этот самый Патрик О’Кахань был дедушкой Короля – того, который у нас сейчас, – и я сам видел у него четыре или пять молочных коров. Второго из них, Гыхиня, лично я не видал, в мое время вокруг жили только его внуки. У этого, как я часто слышал, водилось от восьми до десяти молочных коров, кобыла и деревянный плуг. Кобыла была рыжая. Эта самая кобыла возила гравий к старой башне, что есть здесь у нас, когда уж там ее построили[149], а Гыхинь в возрасте шестнадцати лет состоял там мальчиком на службе. Шон О’Дунхле, поэт, в те времена еще лежал младенцем в колыбели, а это означает, что дедушка Короля старше поэта на шестнадцать лет. У людей тогда было полдюжины домов, и не самых плохих.
В этих маленьких домиках в качестве стола держали что-то вроде складной доски из двух половинок, вокруг которой крепился бортик, что не позволяло оттуда падать ни картошке, ни чему другому, что на нее клали. Под ней была подставка о трех ногах, которую можно было сложить и вместе с доской повесить на стену, пока они снова не понадобятся.
Однажды дядя Лиам пришел домой с пляжа. Он был голоден, и ему очень хотелось есть. Расставили трехногую подставку, положили на нее складную столешницу, навалили туда полным-полно картошки и к ней всяких прочих закусок. Большой кусок картошки упал со складного столика, и за ним сразу прыгнула собака. Подставка и доска перевернулись, и все, что там было, разлетелось по всему дому. Жена кинулась собирать картошку.
– Мария, матерь Божья! Ну, малышка, вот тебе и настоящий ярмарочный день, – сказал Лиам.
В каждом доме у нас были миски и тарелки, деревянные кружки, пара стульев и табуретов. Стулья эти оплетали травяной веревкой[150] или соломой.
В те времена железная вешалка, которую до сих пор можно встретить в каждом доме над огнем, служила, чтобы вешать на нее разные вещи, а на плите у очага всегда держали щипцы или что-то в этом роде.
Теперь в любом доме можно найти чашки и соусницы и со вкусом обставленные шкафы. Теперь в домах проживают только люди, а снаружи есть загоны для скота и всего прочего.
Светильники и жир. В светильнике фитиль или лучина – вот как выглядел прибор для освещения, который я увидел раньше прочих. Жир получали из ставриды и сайды. «Нырок» – так называли жир из ставриды, а «печень» – мазь из сайды. Вот их мы вытапливали. Масло из тюленьего жира тоже использовали для освещения, но в светильники его лили очень редко, потому что его поглощали помногу, обмакивая в жир желтый кукурузный хлеб. Думаю, людям это действительно было нужно. Даже когда я уже вырос и стал подростком, подобные устройства для освещения все еще использовали.
Светильник – это был небольшой металлический сосуд в форме лодки или нэвога – с одним или двумя носиками, на трех или четырех ножках, а сбоку у него располагалась маленькая ручка или ушко. Такие светильники были восемь-десять дюймов в длину, внутри находился жир или тюленье масло. Брали тростинку или фитиль, погружали в жир, продевали наружу через носик светильника, а потом поджигали. Когда фитиль догорал, его вынимали. В качестве фитиля использовали белую сердцевину тростникового стебля. Часто фитиль делали из мягкого хлопкового или льняного шнура. Нередко вместо светильника для освещения брали большую морскую раковину. Я не помню, когда появился парафин. Слыхал только, что кусочками торфа или лучиной пользовались еще задолго до этого.
Лично я провел часть моей юности, питаясь дважды в день. Каждое утро приходилось делать большую работу – на пляже, в холмах или в поле. Когда коровы приходили на дойку, для меня уже была готова утренняя еда. Вечерняя еда мне доставалась, когда солнце садилось далеко на западе. Тогда эту пищу у нас не называли «завтрак» или «ужин», а только так.
Еда в то время состояла из картошки и рыбы, а если случалось, к ним добавляли немного молока. Когда картошка была на исходе, оставалась желтая кукурузная крупа, по большей части из мякины; и, конечно, нынешние люди не стали бы возиться с тем хлебом, который из нее делали, разве что у них очень хорошие зубы. Вот мне и жаль, что сегодня у меня нет ни такой еды, ни зубов, чтобы ее жевать, ни здоровья.
В те времена, когда я был молод, два стоуна муки обычно шли на Рождество. Я был уже взрослым мужчиной еще до того, как появился чай, и тогда фунт чаю, что причитался на Рождество, откладывали и берегли в надежном месте до этого праздника.
Но сейчас у нас уже совсем другая песня насчет всего, что касается еды: хлеб из белой муки, чай, сахар. Некоторые принимают пищу четыре раза в день. В те дни каждый раз я ел столько же пищи, сколько сейчас едят за четыре. Тогда и на той еде люди могли прожить еще два дня, если было нужно. А теперь человек не пройдет расстояния длиннее вил, как хлопнется на собственный зад, потому что ест обычно не нормальную еду, а все ерунду какую-то.
Приложение 2
Образование. – Женитьба. – Изнурительный труд. – Тюлени. – Что ждало детей в нашей семье.
Я ходил на занятия в школу всякий раз, когда она у нас была открыта, пока мне не исполнилось восемнадцати лет. В это время по дому у меня не было особых дел, потому что мой брат жил в том же доме, а он был женат. Жена его скончалась, и после нее остались двое сыновей. Моя мать занялась ими, пока они не научились передвигаться самостоятельно, и брат уехал в Америку.
Тогда мне пришлось расстаться со школой, поскольку в доме не осталось никого другого, кроме отца. Таким образом, я уже три года не посещал школу к тому времени, как женился. Мне был двадцать один год. До той поры в жизни я знал немного забот, но с этого дня они меня обступили. Тогда изменилось все, что меня окружало. Женитьба – это большое событие в жизни человека. Меняется его нрав и понимание многих вещей, и, в конце концов, женитьба придает ему резкость жизни. Можно сказать, до той поры я думал, что жизнь моя уготована мне раем.
Я с усердием погрузился в дела. Бежал на пляж, чтоб запасти удобрения и посадить больше картошки для свиней. У нас тогда была пара коров. На рассвете я снимал с себя всю одежду, кроме подштанников, брал вилы, чтобы собрать водоросли, и погружался по шею в морскую воду. Втаскивал их на вершину утеса, сгребал их и разбрасывал. Без чая и сахара, поев молока, хлеба и рыбы, я столь же рано выходил на пляж, как и на холм, в другой раз – на море, иной раз – бить тюленей, а иногда на лов в большой лодке с неводом. Всякой работе свое время.
