эта заграница даже будет Украиной. До сих пор никакой иностранной торговли фактически не было. Во всяком случае, через границы, которые были под властью Советов никакие товары не шли.
Я не могу вспомнить, узнал ли я о моем назначении начальником отдела внешней торговли комиссариата торговли и промышленности по моему возвращению из Киева, или оно состоялось позже. Это дело не меняет. Во всяком случае, считалось, что я ведаю этим отделом.
Я так никогда и не мог понять, почему выбор пал на меня, когда этого «высокого поста» добивались многие коммунисты. У меня был помощник коммунист, еврей, он не скрывал своей зависти и неоднократно говорил мне: «Вот вы товарищ не партийный, а делаете карьеру быстрее меня».
Мне кажется, что эта моя карьера объяснялась абсолютным цинизмом моего поведения в комиссариате. Я врал направо и налево, ни с кем не церемонился, расталкивал окружающих, слегка и не часто, чтобы не бросалось в глаза, льстил Бронскому, а главное – держал себя с ним запанибрата. Он был мягок (это свойство может быть даже у чекистов), совершенно не понимал людей, и я его взял за горло, правда тоже мягко, но решительно. У меня было более чем достаточно научного багажа для того, чтобы вести с ним длинные беседы о марксизме и социалистическом устройстве общества. Я делал вид, что очень близок к коммунистам, но все же не совсем с ними согласен. Оказалось, что это была правильная тактика. Если бы я просто присоединился к коммунистам, то перестал бы быть для него интересен. А так он считал, что превратил меня в коммуниста. Он несколько раз советовал мне вступить в партию. Я тянул, говорил, что успею. Бронский считал меня совсем своим человеком. У меня сохранилась его записка к тогдашнему народному комиссару продовольствия Цюрупе: «Посылаю вам товарища такого-то, верьте ему как мне».
Мне была непонятна роль Ашуба в моем назначении, сам он метил куда-то выше, но, как я узнал впоследствии, он знал, кто я такой и чем занимался в период Временного Правительства. Может быть, он выдвигал меня, рассчитывая таким образом перестраховаться.
Как я уже упоминал, Комиссариат внешней торговли (Внешторг) был образован позже, а в тот момент Комиссариат торговли и промышленности был главным учреждением, в котором сосредоточивались все вопросы внешней торговли. Правда, другие советские экономические органы старались что-то от нас отнять. Но Бронский и Ашуб сопротивлялись и не хотели уступать другим своих функций. Но все это были теоретические споры. Практическая деятельность сводилась к нулю. Время от времени Бронский говорил, что вот появится Красин, он все устроит и наладит. Но для меня это имя ничего не говорило.
Частные предприятия еще не все были национализированы[366]. Некоторые работали или старались наладить работу в новых условиях. Им необходимо было что-то покупать за границей для поддержания своего технического оборудования. Многим еще казалось, что большевики могут как-то обмяться и утрамбоваться. «Капиталисты и буржуи» даже пытались установить добрые отношения с комиссариатом торговли и промышленности.
Я лично однажды был командирован Бронским на прием, устроенный в его честь членами разогнанного большевиками московского биржевого комитета[367]. В своем приглашении комиссару торговли и промышленности они писали, что стремятся установить с ним контакт. Бронский, улыбаясь, передал мне это приглашение и просил поехать вместо него. Я не понимаю, почему он его принял.
Мы пили чай в каком-то закрытом большевиками «капиталистическом» учреждении. Со стороны советской власти я был один, и меня с любопытством рассматривали человек десять московских финансистов и промышленников. Им, вероятно, очень хотелось посмотреть настоящего советского сановника, а попали на меня. В их разговорах было нечто похожее на разговоры члена немецкой торговой делегации, которую я привез в Москву. Они тоже говорили, что не интересуются политикой, и что уверены, что их частная деятельность может принести пользу советской власти. Одним словом, по принципу: «Буржуи всего мира объединяйтесь, чтобы большевики вам сорвали головы». Если бы они могли догадаться, как мне было противно их слушать. Но я слушал с важным видом и ничем их не обнадежил, сказал только, что все передам моему комиссару.
В комиссариате я проводил значительную часть времени в кабинете Бронского, присутствовал почти на всех приемах, причем, чтобы подчеркнуть близость к комиссару, всегда сидел на столе. Эти приемы представляли иногда неприятное зрелище. Ленин передал в ведение своего любимца департамент таможенных сборов, чем, конечно, остался очень недоволен комиссар финансов. Генерал (двойная польская фамилия), командовавший таможенной стражей, явился к своему новому начальству.
Что это, старая чиновничья привычка или человеческая низость? Ужасно противен был вид этого генерала с белым крестом на груди. Он стоял перед комиссаром навытяжку. Это был мой будущий подчиненный.
Итак, я превратился в начальство. Как начальника меня приняли служащие, и начальника очень видного отдела.
Моя подпись вместе с подписями двух моих помощников были разосланы на все границы. Без нашего одобрения никакие товары не могли быть вывезены за пределы пролетарского государства. К счастью для меня никакой торговли тогда еще не было, а торговые переговоры с немцами велись непосредственно Кремлем. Подпись моя тоже, в конце концов, ничего не значила. Первое же мое распоряжение, данное петербургской таможне, не было исполнено «диктатором Северной коммуны»[368] Урицким[369]. Он заявил, что не признает ничьей подписи, кроме Ленинской и еще кого-то из главных комиссаров.
С первых же дней моего приезда начались приемы посетителей. Их были десятки, главным образом просители разрешений на вывоз домашнего скарба в пределы немецкой оккупации. Но были и торговцы, предлагавшие разные комбинации и намекавшие на комиссию. Особенно любил эти приемы мой второй помощник не коммунист, но ловкий парень. Вероятно, он что-то стряпал и себя в обиде не оставлял. Я ему передал большинство посетителей. Сам принимал, только более знатных. Сидел как-то у меня чуть не час генерал и академик Ипатьев[370]. Я, конечно, держал себя с ним как с равным, но он старался мне поддакивать и льстить.
Различные представители обреченного большевиками частно-хозяйственного мира, сами хозяева, их директора и служащие всех категорий постоянно толкались по различным советским учреждениям для разрешения самых разнообразных вопросов.
Эти вопросы, касающиеся отношений между частными предприятиями и государством, возникают всегда. А в ту пору, когда советская власть уже все ломала и отменяла, но еще позволяла существовать частным предприятиям, этих вопросов было еще больше.
Несмотря на всю свою прямолинейную решительность, большевики в то время еще не только окончательно не уничтожили «буржуазной
