книги? Ленина или царского прокурора – я не знаю. Посреди комнаты маленький, весь заваленный бумагами и газетами стол. Только средняя его часть расчищена и покрыта большим листом зеленого клякспапира[377]. Боком к окну за столом сидит Ленин на маленьком стуле. Знакомое по портретам лицо. В нем ничего примечательного. Рыжеватая бородка, немного нависшие брови, лукавые, чуть прищуренные глаза, огромный, открытый лоб. Смотрит Ленин внимательно, пожалуй, даже испытующе. Странно, но он мне сразу напомнил приземистых деревенских торговцев, которые приезжали к моей бабушке покупать телят. Даже пиджачок такой же и красненький шнурочек вместо галстука.
Ленин чуть привстает, протягивает руку и предлагает стул, не напротив него, а сбоку, рядом с ним.
Фамилию мою он, конечно, знает, он не может не помнить, что мать моя была одноклассницей и ближайшей подругой его жены, Крупской. Та дружба продолжалась до самого замужества Крупской.
Я приготовился к вопросу, но Ленин его не задает и сразу начинает расспрашивать о киевских переговорах. Я подробно рассказываю только о ходе переговоров. Он внимательно на меня смотрит и внимательно слушает. Я заглядываю в его глаза и вижу в них страшное. Я хорошо знаю, что предубежден против него, но все же не могу побороть этого неприятного впечатления от его глаз. Что в этих темно-желтых глазах? Почему они так жутки? В них что-то чужое, нечеловеческое. Такой жестокости взгляда я кажется, никогда не видал и впоследствии, в течение всей моей жизни. Никак нельзя сказать, что это сердитые или стеклянные глаза. Злости в них не видно и ничего застывшего в них нет. Они живые. Но это глаза не человеческого существа. Или же в них есть что-то, чего у нас, обычных людей, в глазах не видно, что-то привходящее.
Говорят, что святые и подвижники Божьи узнаются по глазам. В их глаза трудно смотреть, таким светом они озарены. В глаза Ленина тоже трудно смотреть, но в них как раз обратное. Это определенно чувствуется, потому так и сжимаешься.
«Да воскреснет Бог и да разразятся врази Его!»[378]
А может быть, есть и медицинское объяснение.
Три дня тому назад в Нью-Йорке я встретил сумасшедшего молодого человека. Не в сумасшедшем доме, а в гостиной. Он на свободе и, когда у него нет припадков, даже работает. И вдруг его глаза мне напомнили глаза Ленина. Вернее, они были совсем другие и все было другое, но во взгляде этого несчастного молодого американца было что-то общее с взглядом Ленина. В этом я не сомневаюсь.
– Ну, пусть Раковский там подвизается, им зубы заговаривает. Это полезно. Очень даже полезно, – усмехнулся Ленин, когда я остановился, он спросил:
– У вас поручение ко мне от Бухарина?
Я в точности передал то, что просил передать Бухарин относительно фабрикации украинских фальшивых денег.
– Эхма, слишком уж горяч Бухарин и поэтому часто может быть неосторожен, – заметил Ленин, выслушав меня. – Хорошо, спасибо. Все это очень важно, но только надо действовать очень осторожно, – добавил он, как бы разговаривая сам с собой, – Вы должны сделать доклад о переговорах с украинцами на заседании Совнаркома. Скажите Бронскому, чтобы это устроил. Но только о переговорах, а больше ни о чем. Понимаете?
Я наклонил голову.
– Вы говорите, Сталин присутствовал, когда Бухарин с вами разговаривал? – спросил меня Ленин.
– Да, он высказывал свои соображения, – подтвердил я.
– Вот уж это нехорошо. Воображаю, чего они там вдвоем могут накрутить. Небось, Раковского не слушаются и мне всю музыку могут испортить. Сталина всегда надо держать за фалды, а тут Бухарин его наоборот взвинчивает. Ну, хорошо. Еще раз спасибо, – сказал он, привставая и подавая мне руку.
Бронский представил меня Ленину.
«Вот товарищ, который приехал из Киева и привез с собой немецкую торговую делегацию», – сказал он, не называя фамилии. Ленин внимательно выслушал мое формальное сообщение о ходе переговоров. Потом задал несколько вопросов об экономическом положении на Украине. Большевиков в первую очередь интересовал хлеб. Я рассказал, что вдоль всей границы, там, где нет военных действий, существует тайный товарообмен. Туда везут мануфактуру, оттуда хлеб.
«Нам следует заняться этой контрабандой в государственном масштабе», – заметил кто-то из стоявших рядом комиссаров, кажется Бухарин.
Ленин пристально посмотрел на него своим лукавым взглядом и не то с презрением, не то думая о другом, бросил: «Такую вещь можно делать только сильно подумавши».
Комиссар замолчал.
Я стал рассказывать о том, что Киев наводнен фальшивыми десятирублевками германского производства. К моему рассказу прислушивались несколько комиссаров.
«Что же мы зеваем, нам это еще легче устроить», – раздались голоса.
Ленин опять оборвал их. «Не горячитесь, не горячитесь. Ничего нельзя делать не обдумавши», – заметил он.
Выражение «не обдумавши» я слыхал от него не один раз.
На заседание Совнаркома мы поехали дня через два-три. Мы – это Бронский, Ашуб и я. Поднялись в тот же верхний этаж здания судебных установлений, где помещался кабинет и квартира Ленина. Недалеко от двери, которая ведет в кабинет Ленина, в той же стене другая дверь, входим туда.
У меня сохранилась старая запись этого моего посещения заседания Совнаркома. Привожу ее целиком.
«Входим в комнату, где несколько человек почему-то сидят на столах. Оказывается, что это приемная, где чиновники ожидают входа в зал заседаний. За дверьми идет заседание Совета Народных Комиссаров. Из комнаты заседаний два выхода – один в приемную, другой с противоположной стороны в кабинет Ленина. Сам зал заседаний, прежде всего, поражает своей неряшливостью. На полу валяются окурки, клочки бумажек. Несомненно, что его метут не каждый день. На стене висит плакат с советской конституцией. Он приткнут двумя перышками, нижние концы болтаются. Большой стол покоем[379], покрытый зеленой скатертью, занимает почти всю комнату. За ним сидят комиссары. Их человек шестнадцать. Большинство интеллигенты, но есть два-три рабочих. По бокам на скамейках вдоль стен разные видные коммунисты и чиновники. Во главе стола сидит Ленин, один, рядом с ним никого. Он ведет заседание. С одной стороны от него столик секретаря. С другой сидит «товарищ кодификатор», у него председатель всегда справляется, не противоречит ли принимаемый декрет каким-либо предшествующим. Свободные газеты много писали о том, что советские декреты противоречат друг другу, что вероятно заставило Ленина посадить рядом с собой этого «товарища кодификатора».
Участники заседания не соблюдают торжественности высшего государственного органа. За спиной Ленина, у стены, стоит Троцкий и с кем-то перешептывается, временами прерывая говорящих отрывочными репликами. На открытом окне, из которого видны золотые главы кремлевских соборов, полулежит Чичерин
