и мечтательно смотрит вдаль. Ленин быстро, привычно и умело ведет заседание. Перед ним повестка, от которой он не позволяет никому отклоняться. Он не только руководит, но, не стесняясь, властвует. Обсуждается какой-то вопрос управления национализированным речным флотом.
Часть комиссаров держится одного мнения, часть другого. Выслушав обе стороны, Ленин спокойно диктует секретарю собственную формулировку декрета, по-видимому, не заботясь о том, что скажут его товарищи. Он хорошо знает всю повестку заседания, подготовился к ней. Он всегда в ходу всех мелочей управления, знает положение в разных комиссариатах. С членами заседания он не церемонится. Глупые предложения он без стеснения обрывает, сопровождая их не только ехидными репликами, но и грубыми окриками. «Товарищ Ногин[380] (кажется, тогда комиссар Труда), не говорите глупостей», – скороговоркой бросает Ленин. Когда кто-нибудь из левых коммунистов делает какое-нибудь слишком радикальное предложение, то Ленин обычно отвечает: «Все это надо сделать хорошо обдумавши».
«На заседаниях Совета Народных Комиссаров редко обсуждались принципиальные вопросы. На них занимались исключительно вопросами текущего управления. Это объясняется не недостатком времени, а тем, что это учреждение и не было предназначено для обсуждения вопросов коммунистической политики, которые, по-видимому, уже тогда решались где-то в других комитетах, вероятно на заседаниях ЦК коммунистической партии. Политбюро еще, кажется, не существовало. Только иногда обсуждение этих вопросов протекало в Совнаркоме и, если в мелочах управления голос Ленина был решающим, то при обсуждении этих важных для большевиков вопросах он просто царствовал».
К этой моей записи, относящейся к началу двадцатых годов, могу только добавить, что меня тогда поразила какая-то общая небрежность, я бы сказал, даже наплевательское отношение всех как в приемной, так и в зале заседаний ко всему, что происходило.
В приемной на столах неаккуратно стояло несколько пишущих машинок, всюду валялась копировальная бумага. Девицы сидели не на стульях, а на столах. Они ничего не делали, а только болтали между собой. Разговоры были самые обыденные, о том, где лучше пообедать и где подешевле и покрасивее купить платье. Когда они работали, я не знаю, может быть, после заседания. Все это была молодежь, многие говорили по-русски с акцентом.
Эта же небрежность чувствовалась и в комиссарах, заседавших в соседней комнате. Сосредоточен был один Ленин, а его комиссары, если им надоедало следить за заседанием, вставали и начинали в углу комнаты с кем-нибудь шушукаться. Ленин их иногда резким голосом окрикивал и призывал к порядку.
Заседание, на котором я присутствовал, затянулось за полночь. По словам Бронского, так бывало обычно. Для моего доклада не оказалось времени. Чем я был доволен. Больше меня не вызывали в Совнарком. Вероятно, были отвлечены другими делами.
Радек находит положение безнадежным. Поездка в Берлин
Июнь и июль 1918 года были месяцами самых больших надежд для антисоветских кружков, групп и организаций в Москве. Уже начиная с мая, с каждой неделей с разных сторон России до Москвы начали доходить вести, которые все больше поднимали настроение. Казалось, что конец большевистской власти приближается. С юга, из Добровольческой армии, приезжал видный генерал и сообщил своим единомышленникам, как армия под руководством ген. Алексеева и под командой ген. Деникина удачно вышла из странствований по степям и продолжает расти и крепнуть. И донские, и кубанские казаки восстали против большевиков. О пребывании этого генерала в Москве знали не только те, кто с ним общался, но и их чада, и домочадцы, и, конечно, только отсутствие настоящей сыскной организации объясняет, что большевики его не выследили. Чека работала очень энергично. Аресты шли. В тюрьмах уже было много сидельцев. Но главных заговорщиков большевики еще не могли обнаружить. Заговорщики, конечно, слово неправильное. Заговор предполагает центральную организацию по подготовке переворота или восстания – ее не было. А если и была, то она выработала не тот план, который следовало. Конечно, необходимо было все сосредоточить на восстании в самой Москве и на вооруженном перевороте. На самом же деле кем-то – видимо, французами – был выработан не точный военный план, а смутный проект окружения Москвы кольцом восстаний и изоляции ее. Большевики-де должны были задохнуться в самой Москве.
Это кольцо восстаний вокруг Москвы должно было соединиться с восстанием чехословацких легионов на Волге[381] и впоследствии с союзными силами, которые должны были двигаться с севера.
План этот устанавливался не революционером или партизаном, а генералом Генерального штаба. Очень возможно даже, что это был французский генерал Ниссель[382]. Не имею понятия, почему Савинков на него согласился. А может быть, его согласие показывает, что вся его слава какого-то исключительного заговорщика была раздутой, и мог он организовывать террористические покушения только под носом у благодушной царской полиции.
Пришли вести о восстании чешских легионов на Волге и были получены сообщения, что поднялась Сибирь. С каждой неделей английские явные и тайные агенты, находившиеся в Москве, все более определенно говорили о подготовке каких-то операций на севере. Наконец в июле пришло известие об антисоветском восстании в Ярославле, где было сосредоточено много артиллерии. Ярославские повстанцы держались больше двух недель.
Передавали, что какие-то вооруженные группы действовали не то в районе Ростова Великого, не то Мурома. Точных сведений об этом не было. Наконец, со всех краев России, с юга и с севера, с запада и востока все время приходили сведения о крестьянских волнениях и восстаниях. Казалось, не было губернии, где бы они не вспыхивали. Иногда они захватывали очень большие районы, иногда дело ограничивалось одной деревней. Порой все сводилось к тому, что только выгоняли, или не пускали к себе, представителей советской власти, а порой шли настоящие сражения. Все умели тогда обращаться с оружием и воевать.
Рассказывали о растущем недовольстве среди рабочих текстильного Иваново-Вознесенского района.
Казалось, что положение советской власти быстро ухудшается. Почти каждая неделя приносила какие-нибудь неблагоприятные для большевиков сведения.
Думалось, что еще один последний толчок, и вся постройка большевиков разлетится.
Но этот последний толчок так и не был дан.
Немцы, конечно, сыграли в этом роковую роль. За их политику тогда расплатились их дети и внуки. Летом 1918 года немецкие военные и политические верхи уже хорошо знали, что их игра на западе окончательно проиграна. Но у них не хватило политической мудрости хотя бы пассивно способствовать свержению большевиков. Они бессмысленно цеплялись за миражи. Им почему-то казалось, что существование советской власти в России будет для них выгоднее, чем образование антибольшевистского русского национального правительства. Они знали, что это правительство будет опираться на союзников, а это им казалось совершенно не в их интересах.
