нас, молодые и старые, средние люди и видные политики, и государственные деятели чувствовали на себе государственную ответственность за Россию. За отсутствием центрального национального правительства эта ответственность точно распределилась между миллионами отдельных людей.
Да, это не были просто претенциозные слова, что я воюю с Германией. Я это чувствовал. Это чувствовали миллионы моих русских единомышленников. Русского правительства больше не было, но его функции распределились между его верноподданными или свободными гражданами[386]. Были ли они верноподданными царского правительства или свободными гражданами Временного правительства, это неважно и сути дела не меняет.
И вдруг я поеду в страну моего военного врага.
Выражением «военный враг» я хочу только подчеркнуть, что Германия для нас, русских патриотов, тогда была формальным врагом, потому что мы не считали войну оконченной. Это не имеет никакого отношения к нашим чувствам к Германии и к немцам. Я говорю только о формальной стороне вопроса.
Стало даже как-то жутко. В Москве, в России, в Киеве у меня было всегда сознание, что в случае чего я успею уйти, скрыться, выскочить куда-то – а там ищи-свищи меня. А в Германии не скроешься, если вдруг узнают или выйдет что-нибудь. Но, с другой стороны, в случае удачи, я быстро смогу оказаться в Париже и там все рассказать. Казалось, что так много надо рассказать и, главное, торопить, торопить. Друзья так хотят туда дать знать. Все это пронеслось у меня в голове, пока Бронский допивал свой вечерний стакан плохого молока.
– Если уж ехать, так надо без замедления, – сказал я и добавил:
– Чтобы как можно скорее вернуться.
Бронский со мной согласился. Он сейчас же меня отправил к комиссару финансов Гуковскому[387], который тоже жил в Метрополе. Этот бывший маленький служащий нефтяной компании, вероятно, обладал большими правами, чем любой министр финансов великой державы. Деньгами в ту пору он распоряжался бесконтрольно и часто раздавал их тут же в номере. Он любил принимать посетителей (конечно, только крупных служащих разных комиссариатов), лежа на кушетке. Рядом с ним стояла «денежная сума» с кредитными билетами, из которой он и вытаскивал связки денег.
Однако валюты у Гуковского в номере не оказалось, и он нацарапал мне записку (буквально нацарапал крупным почерком) какому-то Попову, который, если не ошибаюсь, был комиссаром Государственного банка.
Я думаю, что я выехал из Москвы через несколько дней. Друзья торопили. Струве волновался. Он ходил по своей маленькой комнате и все повторял:
– Это ловко выходит, очень ловко. Значит, все расскажете Василию Алексеевичу (посол Временного правительства в Париже В. А. Маклаков[388]). Главное, необходимо действовать как можно быстрее и решительнее. Должны же они там, в самом деле, понять, что с большевизмом шутить нельзя. Если ему потворствовать, то эта зараза сможет распространиться по всему миру. А сейчас немного надо, чтобы их свергнуть. Вы уж все там расскажите как можно подробнее, чтобы они ясно поняли, что тут делается и каково положение советской власти. И вашим в Лондоне[389] все расскажите. Они очень могут помочь, а в их настроениях я не сомневаюсь. Как жалко, что вы не можете меня взять в свой чемодан.
Этот разговор происходил утром, а днем я уже был у комиссара Государственного банка Попова[390].
Он оказался одной из самых живописных фигур, с которыми я столкнулся в большевистском лагере. Это был настоящий Черномор[391], стерегущий сказочные сокровища. Представьте себе небольшого человека с окладистой бородой до пояса, который сидит над слитками золота и в кучу сваленными драгоценностями, сверкающими всеми цветами радуги[392].
Тут были и монеты, и кольца с огромными камнями, и более крупные и массивные серебряные и золотые предметы. Он сидел против них и, казалось, любовался на них. В стороне в ящиках лежали иностранные кредитные билеты.
До революции Попов был мелким служащим Государственного банка. Милостью Ленина он был сделан бесконтрольным распорядителем этих богатств. По-моему, он даже не записывал то, что он выдавал. Но все-таки со мной он поторговался:
– Вы едете в Берлин, вот вам немецкие марки, – сказал он, давая мне требуемое количество.
– Да, но оттуда я еду в Швейцарию, что я там буду делать с германскими марками. Мне нужна и другая валюта, – возразил я.
– Это уже хуже. Я не люблю выдавать настоящей валюты. А марки, пожалуйста. Их мне не жалко, – поморщился Черномор и дал мне на Швейцарию денег в обрез. Даже рассчитал, сколько дней я там останусь[393].
Несмотря на записку Гуковского, Попов отказался выдать мне сторублевки. Так я и не понял, почему советские финансисты ценили сто- и пятисотрублевки больше валюты. Я получил от Попова германские марки.
Паспорт у меня был дипломатический, поскольку помню, еще выданный для поездок в Киев. Это был довольно большой лист бумаги формата акции[394], да своим не то голубым, не то светло-зеленым цветом он чем-то и напоминал акцию. Текст был по-русски и по-французски. В нем было сказано, что Совет народных комиссаров предписывает всем советским властям оказывать полное содействие владельцу этого паспорта и просит все иностранные правительства не отказать в таковом.
В Москве внешне все было спокойно. Казалось, как завелась советская власть, так и катится. Не было никаких внешних признаков того, что вся Россия бурлила. Вероятно, если бы они появились, то большевистская власть могла бы оказаться свергнутой.
Но лидеры большевиков великолепно знали, что происходит в стране, и не исключали, что им не удастся удержаться. Первым признаком того, что они нервничали, было тайное распоряжение, данное всем членам партии, носить при себе оружие. Все партийцы появились с револьверами на поясе в один и тот же день.
Вечером, выходя из «Метрополя» (это было на следующий день после решения о моей поездке), я в подъезде гостиницы встретил Карла Радека. Он был в черной кожаной куртке, из-под которой торчала кобура револьвера.
– Мне Бронский сказал, что вы едете в Берлин, – сказал он, здороваясь со мной. – У меня есть поручение к Иоффе. Идем, поговорим ко мне.
Мы поднялись к Радеку в номер.
– Я вас прошу, товарищ, передать Иоффе от меня следующее, – сразу заговорил Радек. – Передайте ему от меня, Карла Радека, что, по моему мнению, наше положение безнадежно. Нам не удержать власть. Да, да, не удержать. И необходимо, чтобы Иоффе знал это мое мнение.
– Ну, до Иоффе об этом узнают другие, – пронеслось у меня в голове, и я, стараясь сделать удивленный вид, сказал:
– Что это вы так пессимистично сегодня настроены, тов. Радек. Нет никаких оснований
