это утверждать. В Москве совершенно спокойно…
– В Москве, в Москве, – перебил меня Радек. – Только в Москве и держимся, да и тут уже приходится ходить с оружием. Если вы думаете, что я не прав, то вот мои аргументы: я считаю, что нам не справиться с крестьянским движением против советской власти, с недовольством рабочих и с восстанием чешских легионов. Крестьяне не хотят принимать нашей продовольственной политики. Рабочие недовольны, потому что мы им не даем достаточно продуктов. А мы не можем их дать, потому что не можем получить от крестьян достаточного количества хлеба. Вот и получается заколдованный круг. И как раз в этот момент при поддержке союзников выступили чешские легионы. Нет, нам не удержаться.
– А Ильич, что думает по этому поводу? – спросил я.
– Что думает Ильич? Что он думает? Ленин так просто не сдастся. Он надеется, что удастся удержаться. Он надеется, а я не надеюсь и не очень верю, что многие из нас надеются.
– Что же тогда будет? – спросил я, стараясь моим голосом передать не радость, а тревогу.
– Что будет? Будет русская контрреволюция, и она зальет кровью пролетариат. В этой крови и мы можем утонуть, – сказал Радек, – Вот я и хочу, чтобы Иоффе все это предвидел и подумал, какие меры он может принять.
– Что же может сделать Иоффе? – спросил я.
Радек посмотрел на меня через свои большие очки и загадочно сказал:
– Вы, товарищ, только передайте, а Иоффе уже знает, что следует делать. Несчастье мое в том, что я слишком хорошо образованный марксист и хорошо знаю развитие революционного процесса. Контрреволюция неизбежно должна смести революционное движение. Вы понимаете, это – неизбежно.
Хотя Радек и был уверен, что как марксист он предвидит развитие исторического процесса, оказалось, что революция развивается совсем не по Марксу. Не предвидел он тогда, что будет раздавлен генеральным секретарем компартии Сталиным и что его друг Иоффе в страхе перед тем же Сталиным покончит с собой.
Мои друзья, конечно, очень воодушевились, выслушав мой рассказ о мрачном настроении Радека. Для них это являлось подтверждением того, в чем они сами были уверены. Но они ошиблись, так же, как и Радек.
Радек расплатился за свою ошибку почти через двадцать лет. А те из моих друзей, которые в течение лета не исчезли из Москвы, за эту ошибочную уверенность в неизбежности падения советской власти поплатились жизнью через год.
Я выехал в Берлин через несколько дней после моего первого разговора с Бронским о поездке.
Из Москвы до Орши, где проходила граница германской оккупации, ходили советские дипломатические вагоны. В них ездили главным образом различные чины германского посольства в Москве, а также советчики, которые направлялись в берлинское полпредство. Я был в купе с какой-то молодой русской супружеской парой. У него была командировка в берлинское полпредство, не помню, от какого комиссариата. Не исключено, что это было связано с искусством. Она, нисколько не стесняясь, начала ругать советскую власть еще на территории РСФСР, и ее раздражение, именно раздражение против большевиков, росло с каждым днем. Она все время упрекала мужа за то, что он служит большевикам. У меня даже мелькнула мысль, не подослана ли она ко мне, – хотя эти фокусы тогда еще почти не практиковались. Я ее несколько раз останавливал, но она не унималась. Она, конечно, не была подослана и говорила совершенно искренне и, надо сказать очень метко критиковала советский строй.
– Уведу я тебя от них, все равно уведу, – постоянно повторяла она.
Потом я о них никогда ничего не слышал. Надеюсь, что эта прямая русская женщина увела своего мужа от большевиков.
Наш дипломатический вагон, кажется, охранялся. Но это не предотвратило ночного скандала. Мы были разбужены криком. Поезд стоял в Смоленске. В соседнем купе шел громкий и крупный разговор. Кто-то на очень ломаном русском языке пытался доказать, что он немецкий дипломат и от него никто не имеет права отбирать продовольствия.
Однако все его доводы оказались тщетными, продовольствие от него было отобрано, и он не довез до Германии русского сахара и муки.
Я вышел в коридор. Все чины продовольственного отряда были в огромных кавказских папахах. У каждого на поясе висел огромный кавказский кинжал. А лица у всех были самые русопетые[395].
Странно было ехать через Виленскую и Ковенскую губернии. Везде немецкий порядок и прибранность. Старые окопы углублены и посыпаны песочком. Около них натянута колючая проволока. Около станций аккуратно сложено обозное имущество. Стоят распряженные повозки. А сами станции точно застыли. На них почти никого не было. Нигде не чувствовалось того оживления, которое было на Украине.
Формальностей у немцев было очень мало. Внимательный просмотр паспортов и все. От Ейдткунена до Берлина несколько раз проходил контроль в штатском. Поражало малое количество продовольствия в чистеньком вагоне-ресторане, где все состояло из эрзаца. Мы тогда этого еще не знали.
Немецкие власти с нами отменно вежливы. Мы все, конечно, с дипломатическими паспортами и потому багаж не осматривается. Садимся в поезд, довоенная чистота и порядок. Больше всего поражают, конечно, пассажиры. Обычная чистая и хорошо одетая европейская толпа. За время революции я уже успел отвыкнуть от вежливой и чистой публики. В поезде сразу бросается в глаза отсутствие мужчин в штатском. Только два-три старичка, а остальные – все офицеры. Я еду, конечно, в первом классе. Проезжаем разрушенные станции, но уже построены бараки, а кругом цветущие, аккуратные поля – завидная картина. Где-то за Кенигсбергом около станции увидел первую группу наших пленных, работающих на полях.
Вскоре после отхода поезда из Эйдткунена в коридоре вагона появились две личности в штатском – военный контроль. Внимательно рассматривают паспорта и визы и затем начинают допрашивать о всех восходящих родственниках. Но это только формальность. Советский дипломатический паспорт вполне гарантирует неприкосновенность. До Берлина документы проверялись раза два-три. Всегда два господина в черном.
Часов в 12 зовут на обед. По вагонам проходит типичный кельнер, только хромота обнаруживает в нем раненого солдата. Нарядный вагон-ресторан. Совсем как прежде. Лишь вместо монограммы международного общества надпись «Melemopa». Чистые скатерти и салфетки, от которых мы уже давно отвыкли. Нас пугали плохой едой. Но перед нами длинное меню. Не верьте ему, однако, оно обманчиво. С первым же блюдом нам приносят продовольственные карточки или вернее купоны на весь день. Перед каждым на тарелочку кладут несколько тоненьких ломтиков хлеба. Красивая сервировка, блюда сменяются за блюдами, но очень все жидко или же малюсенькие кусочки. Только овощей дают в меру. Вместо сахара –
