окна которого выходили на улицу – под липы.
Он сидел за большим столом, стоявшим посереди комнаты. Сразу бросалась в глаза холеная черная борода, на манер ассирийской. Вообще он весь был холеный и важность у него была непомерная, как, впрочем, полагается каждому парвеню[399] и особенно революционеру. Здороваясь со мной, Иоффе даже не удостоился встать.
При полпреде состояла молоденькая, пухленькая, хорошенькая секретарша, настоящая совбарышня[400], которая все время входила и выходила из комнаты. Она прислушивалась к разговору[401].
Иоффе был не очень доволен моим приездом и отнесся очень скептически к моему желанию выяснить торговые возможности.
– Мы об этом все время сообщаем в Наркоминдел. Вы ничего особенного не сможете выяснить за ваше короткое пребывание здесь. На днях приезжает тов. Красин, поговорите с ним, – сказал мне Иоффе.
Я почувствовал, что он не такой простачок, каким был Бронский, и увидел, что мои дела плохи. Когда я заикнулся, что мне поручено моим комиссариатом проехать в Швейцарию, и попросил Иоффе устроить мне визу, то сразу понял, что ничего не выйдет.
Иоффе посмотрел на меня очень внимательно, испытующе, и я впервые за свое пребывание среди большевиков почувствовал, что мне не верят.
– В Швейцарию визы получать очень нелегко. Я посмотрю, что я могу сделать, но не думаю, что вам удастся туда проехать, да и не вижу в этом особого смысла, – сухо сказал мне Иоффе.
– Провалился мой план, – пронеслось у меня в голове.
Надо выкручиваться. Хорошо, что в Москве я не сжег все корабли. Я сделал паузу и сказал:
– У меня к вам личное поручение от тов. Радека.
– А, от Кароля, – оживился Иоффе. – Ну, что он еще придумал?
Я точно передал пессимистическую оценку положения советской власти, сделанную Радеком.
Иоффе слушал гораздо внимательнее, чем мои разговоры о торговле.
– Когда и где вам это сказал Радек? – спросил меня Иоффе.
– Другими словами, ты хочешь знать, правда ли, что мне это сказал Радек, – подумал я.
Я очень хорошо понимал, что при сдержанном отношении ко мне Иоффе, мне было просто опасно давать ему свою оценку положения, даже вымышленную, и я очень сдержанно рассказал о своем свидании с Радеком, стараясь сообщением деталей показать Иоффе, что оно действительно было. Я даже прибавил, что передаю чужое мнение, с которым не согласен.
Иоффе пристально посмотрел на меня и спросил:
– А вы Радеку сказали, что не согласны с ним?
– Да, говорил, но он настаивал, чтобы я вам передал то, что он просил.
– Ах, знаете, Радек всегда и все преувеличивает. Выдумает что-нибудь, а потом сам испугается и панику празднует. В Германии будет социалистическая революция раньше, чем западные интервенты займут Москву, – неожиданно резко сказал Иоффе и добавил:
– Спасибо, я напишу Радеку. А вы ему скажите, что передали мне то, что он просил, и что я с его оценкой положения не согласен. Вы будете извещены о приезде тов. Красина и о результатах вашей просьбы достать вам визу в Швейцарию. До свидания. Да, еще одно, будьте очень осторожны в Берлине, и пожалуйста, не заводите никаких знакомств, даже по женской части – понимаете.
Я пробыл в Берлине, вероятно, около десяти дней или двух недель. Конечно, каждый день я бывал в полпредстве, часто там ел. Первый секретарь, а может быть и его жена, которая старалась быть в ходу всех дипломатических дел, хвастливо рассказывали мне, как к Иоффе приезжают немецкие генералы и видные сановники. С другой стороны, я выяснил, что в полпредство постоянно являлись представители партии независимых – это было левое крыло германских социал-демократов, которое впоследствии и образовало германскую коммунистическую партию.
В полпредство приходили депутаты рейхстага, лидеры профессиональных организаций и просто рядовые члены группы независимых. С кем они говорили? Их проводили к Иоффе, и они подолгу оставались у него. Кроме того, с ними постоянно виделись «важные товарищи из Москвы», которые, как и в Киев, все время приезжали в Берлин. За время моего пребывания в Берлине там побывали Бухарин и Ларин. Они постоянно совещались с Менжинским. Этот будущий начальник ГПУ, кажется, занимал тогда должность генерального консула. Но главным его занятием была организация германской революции.
Бухарин мне сразу напомнил разговор в комнате заседаний Совнаркома о распространении фальшивых денег на Украине.
«Ведь и здесь это невредно сделать», – сказал он мне с усмешкой.
У этих лидеров советской пропаганды и организации мировой революции была своя, так сказать, клубная комната в задней части посольского здания. Так как они были суперкоммунистами, то и комната эта имела сверхбольшевистский вид. Весь день в ней стоял дым. Весь пол был забросан окурками, кроме того на нем валялись какие-то бумажки и обрывки газет. Разговоры все время шли о внутреннем положении Германии.
Все эти господа внимательно следили за событиями и вчитывались в немецкие газеты. Социал-демократов они презрительно ругали и убеждали друг друга в том, что немецкий пролетариат от них отшатнулся и пойдет за крайними.
Из всех этих господ, конечно, самое важное положение занимал Бухарин, у него были самые большие полномочия из Москвы. С Иоффе он совещался постоянно. Но я думаю, что он почти не выходил из здания полпредства, где немецкие революционеры и совещались с ним и получали от него соответственные инструкции.
О работе советских пропагандистов германское императорское правительство спохватилось слишком поздно. До октября, когда Германия разорвала дипломатические отношения с Советами, большевистские пропагандисты уже успели очень многое организовать, и только пулеметы, выставленные на улицы Берлина немецкими социал-демократами, спасли Германию от советского переворота.
Самое неприятное свидание для меня было с Красиным. Он обрадовался встретить представителя комиссариата торговли и промышленности и сразу заговорил о практических торговых возможностях. И сразу понял, что я ничего не знаю и не имею никакого опыта в этих делах. Помню, разговор шел о желательности вывоза русского льна в Германию и Скандинавские страны. Я по своему обычаю думал отделаться общими рассуждениями, а Красин настаивал, чтобы я ему сообщил практические сведения о ценах, об организации скупки льна и его перевозке. Очень возможно, что он сказал Иоффе что-нибудь неблагоприятное для меня, и этот отзыв сыграл решающую роль в неполучении мною швейцарской визы.
Во время моего пребывания в Берлине в полпредстве находился еще один субъект, роль которого осталась для меня не ясной. Это был левый эсер старик Натансон[402]. Он, как и я, ехал в Швейцарию. Окружающих он уверял, что едет лечиться, но не было никакого сомнения,
