в поле смерти – не осталось ни одной травинки. Даже оба кладбища, устроенные у самой железной дороги, снесены и распаханы. Кем, поляками? Немцами? Кто проявил такую жадность к нескольким стам метрам земли.
Варшава прибрана в ней, как и в Киеве порядок. В городе много германской пехоты. На улицах людно и шумно. Под Варшавой на двух, трех станциях, «за проволокой», вижу польских щеголеватых военных в конфедератках. Берлинское командование совсем недавно отдало приказ об их расформировании…
Довольно долго еду с двумя пожилыми немецкими офицерами, по-видимому, из запаса. Они тоже хвалят Россию за ее «мудрое» решение прекратить войну. «Мудрое» для кого? Оба заявляют мне, что Германия не допустит продолжительного существования советской власти и в скором будущем в России будет установлено нормальное правительство «normal Regierung».
Орша. Переход за шлагбаум. Проверка документов. Я опять в Совдепии.
В Москву я возвращался не без тревоги. Что-то там происходит. Как-то меня примут в комиссариате. Я проезжал Смоленск 5 июля. На следующий день из затихшего Берлина я въехал в бурлящую Москву.
Уговорили не вводить немцев в Москву
Я думаю, что вся моя поездка в Берлин взяла не больше двух недель. За эти две недели атмосфера в Москве продолжала накаливаться. Мое возвращение не удивило мое коммунистическое начальство. По счастью для меня, я уезжал в Германию, а не куда-нибудь в Россию. Тогда бы мое отсутствие и даже возвращение могло вызвать подозрения. Но Германия оставалось вне подозрений. Там я только мог исполнять советские поручения. Ашуб был первый, кто мне сказал, что в Кремле обеспокоены развитием событий и что там обсуждаются чрезвычайные меры, которые необходимо принять для удержания в своих руках власти.
– Знаете, товарищ, – сказал он мне, – Ленин, Троцкий и Дзержинский вместе могут сделать очень много. Ленин их направляет, а они двое действуют. У Троцкого огромный заряд, а у Дзержинского железная воля. Ради идеи он сокрушит все и сумеет сохранить власть в советских руках.
Бронский мне ничего не говорил о тревогах большевиков. А я его не спрашивал по той простой причине, что он был очень встревожен. Об этом мне сообщил Ашуб. Когда я встретил Радека, то он, прежде всего, меня спросил, передал ли я Иоффе его поручение. Я подтвердил, что передал и что Иоффе обещал ему написать.
– Со времени вашего отъезда ничего не улучшилось, а наоборот все время ухудшается, – сказал мне Радек, который продолжал ходить по Москве с револьвером на поясе. – Я уверен, что союзники собираются развить широкую интервенцию. Посмотрите, как чехи действуют за Волгой. Это возможно только при помощи союзников. Похоже на то, что нам скоро придется отсюда убегать.
Мои друзья тоже были воодушевлены. Они тоже чувствовали приближение каких-то событий. Росла их уверенность в близком конце большевиков. Эту уверенность в них поддерживали и агенты союзников. Они сообщали, что вопрос об интервенции был решен.
– Мы еще не знаем, с какой стороны будет главный удар. Но несомненно, что он будет нанесен в ближайшее время и сокрушит советскую власть, – говорили они.
Мы все считали, что это так и будет, что иначе и быть не может и что даже не нужно особенно больших усилий, чтобы сбросить большевиков.
Русские антисоветские группы и отдельные люди, еще находившиеся в то время в Москве (как я уже упомянул, в течение ближайших месяцев часть их успела выехать, а часть позже погибла в чрезвычайках) все время сообщали агентам союзников о состоянии Красной армии. Эти сведения было легче всего добывать потому, что значительная часть командного состава организуемой Красной армии пополнялась из прежних офицеров[409]. Красная армия была насквозь прослоена антибольшевиками. Они охотно сообщали все сведения. Часть этих офицеров в первый же год была ликвидирована Троцким, многие, особенно молодые, успели скрыться и бежать к белым. Но многие остались служить у большевиков, и их ликвидация продолжалась лет двадцать.
По общему мнению, царившему тогда в Москве среди антибольшевиков и многих большевиков, молодая Красная армия не могла воевать против испытанных в войне европейских армий. В ней тогда все еще было плохо и неорганизованно. Участники большой войны самотеком разошлись по домам. Большевики хорошо понимали, что сразу их трудно будет опять заставить воевать. Но не легче было и призвать в армию молодежь. О советском энтузиазме призывных и говорить не приходилось. Все старались уклониться от призыва. А иногда просто отказывались подчиняться. Оказывали даже вооруженное сопротивление. В деревнях было много оружия. Советские воинские начальники (не помню, как они назывались) не решались показываться в некоторые районы.
В центральной России – в Пензенской, Саратовской, Тамбовской и других губерниях – происходили восстания и бунты призывных[410]. Против них приходилось посылать латышей и венгров. Тогда еще только, что начали формироваться коммунистические воинские части. Во всяком случае, первыми карательными советскими частями были отряды, состоявшие не из русских.
Но, конечно, не все восставали и бунтовали. Из-под палки в Красную армию, конечно, шли. Только можно ли было положиться на такую армию. Еще меньше советское командование могло полагаться на офицеров. Что касается материального снабжения, то, конечно, старые склады еще были, но ввиду полного развала промышленности ничего нового невозможно было организовать. Некоторые заводы, и даже значительные, просто исчезли и их невозможно было найти. Так, например, красное командование решило возобновить производство на одном из больших петроградских заводов. Но этого завода вообще не оказалось на месте, и уже позже его оборудование было найдено в вагонах где-то около Нижнего Новгорода.
Через год большевики уже кое-как начали налаживать снабжение и создали карательные отряды, которые поддерживали дисциплину в армии. Но летом 1918 года у них еще ничего не было.
По общему впечатлению, достаточно было несколько решительных ударов, чтобы вся организация Красной армии превратилась бы в ничто. Вот что я писал по этому поводу в декабре 1918 года, вскоре после моего бегства из Советской России:
– В борьбе с Красной армией надо применять быстроту и натиск. Осторожность и медлительность ни к чему не приведут. Надо, и вполне возможно, решительными ударами деморализовать ее ряды. Ведь спаянная только страхом армия сразу в таком случае рассыплется, а ее наемные кадры слишком малочисленны, чтобы удержать всю остальную массу.
Если же в настоящее время удар не нанести, то из этих наемных элементов, которым слишком выгодно быть законным вооруженным грабителем (часть их уже находится в командном составе), может вырасти довольно крепкая, спаянная общими интересами сила. Конечно, и с ней справятся западные
