а открыто, бесцеремонно упиваясь славой — ведь Каренин мог прийти только к знаменитому адвокату!
Такой господин может в момент, когда Каренин решается наконец обратиться к нему с вопросом, вдруг поймать пролетающую мимо моль. Что он и делал, даже не замечая своей бестактности.
Постепенно из отдельных мелочей сцена приобретала нужную настроенность и наполненность. Такая скрупулезная работа очень меня увлекала, я просто наслаждался ею.
Позднее, когда роль Каренина начал исполнять М. Н. Кедров, он стал постоянно вносить освежающие элементы в нашу сцену. Но я уже чувствовал себя в ней так свободно, что мог соглашаться на любые предложения.
Часто перед нашей картиной мы договаривались с ним о новом действенном начале:
— Поставьте меня в неловкое, затруднительное положение,— говорил мне Кедров на одном спектакле.
— Поставьте меня в положение провинившегося мальчишки,— просил он в другой раз.
Мы выходили на сцену, и желание выполнить новую задачу оживляло нас. Каждая такая задача требовала, чтобы я с первых же секунд внутренне нацелился на нее, приготовил для нее плацдарм. А это дело очень тонкое — ведь адвокат еще не знает, о чем будет говорить с ним Каренин, но уже в самом любезном приглашении сесть я должен как-то привести в боевую готовность те свои особенности, которые понадобятся мне именно сегодня.
То я стелил ему мягкие ковры, то был неприступно тверд, то подчеркнуто церемонен. Фразу: «Я не был бы адвокатом, если бы не умел хранить тайны» я мог произносить на тысячу ладов: то с упреком, то доверительно, то негодующе, то злобно, то констатируя непреклонную истину.
Как выполнить ту или иную задачу, мы с Кедровым не договаривались: импровизация, неожиданные интонации, рожденные сию минуту от взгляда или поджатых губ партнера,— в этом вся соль, вся прелесть нашей с ним игры.
Крючочки внимания рождались сами собой, и я чувствовал себя так непринужденно, что не боялся неожиданностей. Потом проверяли, что удалось, что нет, и более интересное оставляли для следующих спектаклей.
Именно вот такая работа и не дает актеру заштамповываться. И по сей день удачи и промахи этой маленькой роли воспринимаются мною непосредственно, огорчают или радуют меня.
Каренины в спектакле менялись, были первооткрыватели и не первооткрыватели, но работа с разными партнерами всегда приносит мне радость, ибо помогает подмечать в них все новые и новые черточки, узнавать их подноготную.
Так я познавал и познаю ансамблевость, знаменитую ансамблевость Художественного театра, которая так много дала и актерам и зрителям.
«Воскресение»
«Мертвые души» и «Любовь Яровая» научили меня многому, чисто мхатовскому. Вступая и них, я готов был отказаться от всех своих прежних навыков и умений, готов был стать чистым листом, чтобы новое и совершенное написалось четко, без помарок.
Но неожиданно в процессе работы с удивлением и, не скрою, с радостью обнаружил, что мой прежний актерский «гардероб» не так уж негож, что «мундиры», сделанные ранее, не стоит выбрасывать. Их надо почистить, снять с них все лишнее, ветхое, подбить смыслом — и они еще послужат мне.
Взять хотя бы быстроту подготовки роли. К. С. Станиславский и сам говорил, что есть пьесы, над которыми надо работать долго, вынашивая их в своем сердце. Но встречаются и роли, которые, набив мхатовскую руку, надо уметь сделать быстро. Это я проверил на себе в роли председателя суда в «Воскресении».
На роль председателя меня ввели срочно. Роль эту я знал до тонкости — ведь я столько раз видел в ней разных исполнителей. И не просто видел — я внимательно следил за ними, отыскивая для себя крючочки. Не мудрено, что я знал ее досконально.
Вынужденный сыграть председателя без подготовки, я почувствовал, что без коршевского опыта быстрой адаптации к роли мне не обойтись. Но характерно, что я сразу же начал приспосабливать себя к ней мхатовскими методами.
Я никого не копировал. Я поставил себя в создавшиеся обстоятельства. Чем занят председатель? Он ведет заседание суда. Это его основная задача. Но не просто ведет — он хочет закончить это заседание как можно скорее, чтобы не опоздать к рыженькой Кларе.
И вот сквозь основную задачу просвечивает скрытое желание не дать затянуться заседанию, уложиться во времени,— скорей, скорей, скорей к рыженькой Кларе.
Из-за этой-то торопливости председателя и происходит судебная ошибка, роковая для судьбы Катюши Масловой.
Конечно, с первого же раза я не мог войти в спектакль без шероховатостей. Достаточно было просто не испортить его, не осложнить затяжным ритмом. Но тут моя внутренняя спешка к Кларе помогла мне держать нужный ритм. Естественное человеческое беспокойство тоже давало себя знать.
Но после первого спектакля, утвержденный на роль, я успокоился, еще раз огляделся и позволил себе добавить новые краски. Как актер я чаще всего стремлюсь защитить своего героя, то есть найти в нем человеческое, объяснить его срывы. Дети рождаются добрыми, но злые социальные силы делают человека Плюшкиным или Малининым.
И в образе председателя я искал, где же он хороший, где сохранилась в нем человечность.
Вот он торопится, он невнимателен, это понятно, его ждет Клара. Но не может же быть, что любовь к ближнему вымерла в нем совершенно и превратилась всего лишь в любовь — если это слово здесь уместно — к рыженькой Кларе. Где-то же должно быть в нем человеческое.
Когда Катюша, заканчивая свое слово, говорит: «Я всыпала порошок и дала выпить»,— мой председатель бросает карандаш на стол и с досадливым упреком произносит:
— Зачем же вы дали! — И вы не можете не услышать в его словах сожаления. Ведь если бы не дала, то не было бы ни отравления, ни всего дела.
Зритель, может быть, и не придаст этому большого значения, но для меня это дорогая находка. Праздники открытия, как именины Касьяна, редки. Но если хотя бы раз в четыре года делаешь в роли открытие — это для актера праздник.
Количество сыгранных ролей росло. К каждой из них, а они были неравноценны по значимости, к каждой я приступал с любопытством и ожиданием чего-то необыкновенного. Мне хотелось и закрепить свои прежние открытия и совершить новые находки. Но, к сожалению, творческий процесс не идет равномерно по восходящей. Вот, кажется, роль, просто созданная для тебя,— хватай и играй. Ан нет, бьешься, бьешься — и не выходит.
Нашел-потерял, нашел-потерял — так я продвигался в первые годы по сцене Художественного театра. Но даже и при неудачах старался закрепить умение пользоваться тем, что освоил, что приобрел, что постиг.
Иногда вдруг случалось,
