делать тогда? Пойди к врачу, самому лучшему, если нужно будет лечение любое, я тебе здесь отхлопочу нужные бумаги. Не теряйся, мое счастье. Помни, что я день и ночь с тобой, что я день и ночь думаю о тебе. Снова мне подтвердил редактор, что отпуск мой будет. Но ты ведь понимаешь, что не в моей силе и власти назначить его на сегодня или на завтра. Уверен, что это вопрос месяца, не больше. Ну очень прошу тебя, родная моя, больше жизненной силы, больше энергии. Помни, что` ты мне писала в одном из своих писем – мы с тобой как одно целое, твоя жизнь – это моя жизнь, твое здоровье – это мое здоровье, твое счастье – это мое счастье.
Пиши мне, моя родная, всю правду о себе, не скрывай ничего.
Я уже писал тебе, что перевел на твое имя в Чистополь, на Сберкассу № 2555 сберкнижку. Ты сможешь сразу получить 1000 руб., и, кроме того, останется там еще 1400, которые будут выплачиваться по 200 р. в месяц. Думаю, что в течение марта эта книжка дойдет до тебя, сказали мне, что примерно месяц займет ее путешествие. Кроме того, просил издательство перевести тебе денег, получила ли их уже? Люсенька, очень прошу тебя, продай часть моих вещей (либо все), купи себе масла, молока. Кончится война, мы все это вновь приобретем, а теперь ведь все это абсолютно не нужно. Также скатерти и всякое другое барахло – чуешь, хорошая моя, обязательно сделай это. И ребят подкормишь. Не нужно, моя родная, худеть дальше, слышишь? Не нужно. Нельзя. Ни в коем случае нельзя.
Может быть, ты читала, как М. И. Калинин хвалил один из моих рассказов, напечатанных в «Красной звезде». Мне было это очень приятно и очень приятно было, что ты, верно, тоже прочла статью эту Калинина[504].
На днях должен быть напечатан мой очерк о красноармейце[505]. Писал я его с любовью к этому прекрасному человеку; когда получу газету, пришлю ее тебе. Это, пожалуй, лучшее, что я писал для газеты, хочу, чтобы ты прочла.
Родная моя, ясная моя.
Целую тебя, будь здорова. Молю тебя – будь здорова!
Твой Вася.
4 марта 42 г.
93
Гроссман – Губер [5 марта 194 2[506], Юго-Западный фронт]
Милая Люсенька, послал тебе вчера большое письмо, полное беспокойства о твое〈м〉 здоровье. Сегодня это беспокойство еще больше, не знаю прямо, как там с тобой, моя родная. Жду с огромным нетерпением вестей от тебя, мое ясное солнышко.
Как живешь ты, что там с тобой? Я на днях снова поеду в командировку, а после этого вернусь, и начнется у меня разговор с редактором об отпуске. Надеюсь, что будет он благоприятен. Солнышко мое, целую тебя тысячу раз. Тоскую по тебе бесконечно. Будь здорова.
Твой Вася.
Поцелуй ребят, пусть пишут мне.
94
Гроссман – Губер 6 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
6 марта 42
Милая моя Люсенька, послал тебе вчера открытку, а позавчера письмо. Ничего нового за эти 2 дня не произошло – все по-старому. Люблю тебя, тоскую по тебе и бесконечно волнуюсь мыслями о твоем здоровье. Неужели до сих пор стоят у вас такие морозы злые?
Получил вчера письмо от папы из Самарканда (Заводская ул., № 20). Живется ему скверно, он один, а в Москву его пока не пускают. Солнышко мое ясное, целую твои глаза, руки. Будь здорова, будь умницей. Будь терпелива. Ведь великие испытания для тысяч тысяч. Видел я на фронте одного полковника, который на фотографии в газете узнал свою жену и двух детей, замученных немцами. И этот держался крепко, сурово. Что же нам говорить, надо зубы стиснуть и воевать до конца. Целую тебя, мое счастье, Вася.
95
Гроссман – Губер 7 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
7 марта 42 г.
Милая Люсенька, пользуясь тем, что сижу сейчас на месте, пишу тебе ежедневно. Перечел сегодня все твои письма и открытки, начиная с того, что написала из поезда, помнишь, когда в июле уезжала? Милое мое солнышко, я отдохнул за эти 10 дней – чувствую себя хорошо, написал за это время 3 очерка[507]. Думаю все о тебе, думаю, думаю. Вероятно, дня через 2 снова поеду дней на 10–12. В поездке мне лучше, спокойней на душе, но ни усталость, ни сильные всякие переживания не мешают мне тосковать по тебе, родная. Писал тебе, что перевел сберкнижку. Надеюсь, дойдет до тебя. Как твоя рука, как сердце? У нас тут снова морозы, весны как не бывало. Родная моя, если можешь, развлекайся побольше, видайся с людьми, ходи в гости. А то ты мучишь себя, а я мучусь от беспокойства, что ты болеешь. Увидимся мы с тобой, радость моя, будь мужественна и терпелива. Все будет хорошо. Целую тебя крепко, твой Вася.
Поцелуй ребят.
96
Гроссман – Губер 9 марта [1942, Юго-Западный фронт]
9 марта
Милая Люсенька, пишу, пишу тебе беспрерывно. А от тебя ни слова. Последнее письмо твое послано c Твардовским почти полтора месяца тому назад. Что с тобой, радость моя? Здорова ли ты? Получаешь ли хотя бы письма мои? Не знаю, что и думать. В голову лезут самые черные мысли. Ведь не забыла ты меня?
Завтра, вероятно, поеду в командировку. Пробуду в ней около двух недель. У нас тут потеплело, солнце пригревает, и поездка будет в этом отношении легче зимних. Намерзся я за эту зиму крепко. Получаю тут письма – от Гехта, Атарова[508], Кугеля, Фраермана, даже от папы из Самарканда пришло письмо, а от самого любимого, самого близкого, самого дорогого и нужного мне человека, от Люсеньки моей, писем все нет и нет. Родная моя, будь здорова, очень тебя прошу об этом. Береги себя, моя драгоценная. Я всегда думаю о тебе. Ночью проснешься, знай, что я думаю и ночью о тебе. Целую тебя, моя радость, твой Вася.
Поцелуй ребят.
97
Гроссман – Губер 10 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
Милое мое солнышко, завтра уезжаю в командировку. Был черен от мысли, что уеду, так и не получив весточки и 2 недели не буду знать ничего о твоем здоровье.
И вдруг сегодня письмо. Спасибо, радость моя. Не представляешь себе, как я счастлив, точно камень с сердца сняло. Спасибо, мое счастье.
Пишу тебе много и часто. Получаешь ли мои писания?
Получила ли перевод денежный? Перевел тебе сберкнижку, должна прийти к концу марта в Чистополь.
Посылаю тебе очерк – его очень сильно сократили в редакции и,
