посрамление существующего в государстве строя, суть преступление особо опасное. Посему мое суждение: благоволите переписку представить на высочайшее усмотрение».
Вторично сановный Муравьев не опростоволосится. Невыгодное впечатление полностью загладит. При всеподданнейшем докладе испросит августейшее повеление: «Исходя из интересов охранения государственного порядка и общественного спокойствия, в судебное по помянутому делу заседание могут быть допущены единственно должностные лица, коим присутствие в зале будет особо разрешено Старшим председателем Тифлисской судебной палаты».
Еще вдогонку 5 июня из Санкт-Петербурга литерная депеша. Угодно самодержцу протоколам жандармских допросов «присвоить силу и значение актов предварительного следствия». Уж куда понятнее — ускоренное судоговорение при закрытых дверях. С приговором соответствующим.
Самое время посильно вмешаться в свою судьбу Симону Тер-Петросову — нашему Камо.
С весны он в общей камере на сорок заключенных. После одиночки, без прогулок, без свиданий, все-таки получше. Каким-то путем узнает, что в Батуме находится его тифлисский товарищ Асатур Кахоян. Через него пересылает здешнему комитету партии свой план побега, просит кое в чем помочь. Наотрез отказывают — затея слишком опасная, никому не удавалось. Батум к тому же пограничный город, крупный морской порт, охраняется особенно строго. За наружной стеной тюрьмы постоянно пограничная стража. Имеет приказ стрелять без предупреждения. Пусть вспомнит участь Ладо Кецховели…
Батумские комитетчики, напоминая о трагедии намеренно застреленного часовым в Метехах Кецховели — талантливого организатора и теоретика большевистского подполья Закавказья, — надеются оградить Камо от риска возможно непоправимого. А он, заново все переживая, возводит на себя напраслины. Сам придумывает, сам безжалостно казнит себя за то, что ничему не смог научиться у Ладо. Будто напрасно тот тратил время на него, ночами беседовал, книги дарил…
Бежать во что бы то ни стало!
Ливень не стихает вторые сутки. Потоки вспененной воды ярятся за окном камеры. В такую пору на западном и восточном постах снимают часовых. Остается один солдат посреди тюремного двора. Он обязан, не окликая, стрелять, если кто приблизится на сажень к стене. Вся надежда — авось не заметит в плотной темноте.
Побег кончается неожиданно. Без стрельбы, без погони, вообще без всякой стоящей борьбы. Только брать тюремную стену Камо приходится дважды. Перелез — и побыстрее обратно, спасаясь от приближающегося наряда пограничной стражи. «Я должен был пробраться назад в камеру, как хорошо побитая собака. Теперь надежда на солнце».
И на малярию тоже. Тюремный врач признает, что после перенесенных приступов малярии следует выпускать Камо на прогулки в солнечные утра. «Как раз ярким утром я медленно шел по двору, приседал, чертил щепочкой на земле — я следил за тенью солдата, увлеченного свиньями. Этих свиней заключенные-крестьяне научили проделывать разные штуки, и все веселились. Я выбрал удобный момент, рванулся, вскочил на стену. Упал на другой стороне.
С трудом заставил себя подняться. Огляделся. Ярко сияло солнце, вблизи плескалось море. И свобода, полная свобода после тюрьмы. Хотел бежать, боялся, весь превратился в зрение, не видит ли меня кто. Никогда потом не переживал я такого полного чувства радости.
Со мной всегда было зеркало, я вынул его из кармана, натер щеки, чтобы они не были такими бледными. Почистил слегка тужурку и пошел по возможности спокойно к углу улицы… Что это? Я увидел, что навстречу бегут два человека, я стал искать, куда можно скрыться. Высмотрел на правой стороне улицы открытый двор, а люди бежали совсем по своим делам.
Какой-то мальчик спросил у меня, который час. Я попросил его найти извозчика. Спокойно сел на фаэтон, назвал улицу. Не ту, что мне в самом деле была нужна, но и так, чтобы недалеко от места, куда хотел добраться. Адрес я имел от Асатура Кахояна.
Я был давно не брит, имел густую бороду, надо было скорее убрать. Одного товарища послал в баню за грязью. Это не такая, что на улице, совсем другая, против волос, — у наших кавказских людей волосы слишком много растут. Человек принес грязь, я намазал лицо, и стали разговаривать до тех пор, пока не почувствовал боль, крепкую боль. Мне сразу облили лицо холодной водой. Вместе с бородой и усами сошла кожа, перестарались на радости…»
Заведется теперь обширная переписка «по встретившейся государственной надобности». Вверх по служебной лестнице — до самого Санкт-Петербурга. 24 сентября в первые присутственные часы прибудет депеша в департамент полиции из губернского центра Кутаиса.
«Срочно. Лично начальнику особого отдела Васильеву.
Из батумской тюрьмы дерзко бежал политический арестант Симон Аршаков Тер-Петросян… Имею честь испрашивать всеимперский розыск.
Полковник Тяпкин. № 6149».
У самого Камо размах поскромнее. Ему бы добраться просто в Тифлис.
«Через неделю, в праздник покрова, я надел светлую черкеску, выкрасил волосы персидской хной и вместе с двумя своими товарищами, Ломинадзе и Каландадзе, поехал на вокзал.
Вагон первого класса был переполнен подвыпившими грузинскими князьями. Гремела музыка. Самая хорошая обстановка. Я тоже назвался князем, положением повыше — имеретинским. Все за мной ухаживали, таскали из купе в купе, настаивали, чтобы я оценил, чье вино лучше. Я для них играл на зурне. Хвастал, сочинял истории. Ночи не хватило, продолжили утром.
Когда стали подъезжать к Тифлису, я поспорил с одним князем, что ему ни за что не пройти через всю платформу, играя на зурне. Предложил побиться об заклад. Он хотел непременно выиграть пари, пошел с зурной — и толпа с ним. Все кричат: «Где имеретинский князь?» А князь исчез. На вокзале я еще увидел жандарма, схватившего меня в Батуме. Он был переведен в Тифлис с повышением».
Исправно к каждому поезду является Илларион Евтушенко, баловень фортуны. Высматривает государственного преступника. Того, шибко чернявого! А он, как говорится, под боком. Сию минуту шагает по перрону, огненно-рыжий, в светлой парадной черкеске. Небрежным взмахом руки подзывает фазтонщика.
Так, может быть, в следующий раз? Камо вскорости предоставит случай не хуже батумского. В предупредительно распахнутых старшим швейцаром парадных дверях вокзального ресторана возникает личность в коричневом пальто, мягкой шляпе — все с иголочки. На пуговице пальто висит небольшая покупка, перевязанная пестрой ленточкой. В руках массивная трость. Рассуждать нечего. Проницательнейший из всех жандармских унтеров мгновенно… вытягивается. Знает службу!
В другие дни, к зиме поближе, случается, промелькнет на привокзальной площади белобрысый сутулый парень в форме училища землемеров. Приметам, указанным в секретном циркуляре, вовсе не соответствует. Должен быть брюнет с круглой черной бородой.
Всеимперский розыск. По всей России.
По паспорту собственноручной выделки Камо делегат кавказских эсдеков на III съезд РСДРП Миха Цхакая без особых приключений добирается до Лондона.
Неожиданное предложение Ленина, чтобы Цхакая
