из Киева на мое место эксперта по торговым делам был назначен некий Ждан-Пушкин. Он с нами был и в Курске и в Киеве. Никаких особых функций он тогда не исполнял, а был только приятелем Мануильского. Но, конечно, когда мы отправились в Киев, ему была дана какая-то должность.
Как и большинство новых крупных советских служащих, Ждан-Пушкин тоже был личностью с совершенно неизвестной биографией и даже местом пребывания до революции. Он рассказывал, что жил в Швейцарии и изучал там международное право. Какое-то понятие о терминах международного права он имел. Но не думаю, чтобы он его знал. Он очень гордился своими приятельскими отношениями с Мануильским и в то же время кичился своим дворянством. Был он болтун, враль и обладал свойствами Хлестакова.
Бронский очень хотел, чтобы я снова поехал в Киев. Он все мечтал, почти по-маниловски, и среди коммунистов бывают Маниловы – начать какую-нибудь торговлю. Единственной конкретной возможностью казались для него немцы и украинцы, которых он очень хотел считать за иностранцев. После визита англичан он несколько дней повторял, что Ашуб был слишком резок и помешал ему начать разговоры с ними. Неудача с англичанами снова обратила его мысли на вопрос об установлении торговли с ближайшими западными соседями.
Я тянул с моей поездкой в Киев, находил какие-то предлоги, чтобы задерживаться в Москве.
В вагоне делегации мне удалось отправить несколько друзей. Поэтому, когда Струве мне сказал, что надо переправить ген[ералу] Алексееву пакет с деньгами, то я сейчас же подумал об этом вагоне. Деньги ген. Алексееву пересылали союзники. Через несколько дней мне удалось устроить моего старого приятеля комендантом вагона, отходившего через несколько дней. В Москве мы точно не знали, где находится Ставка ген[ерала] Алексеева. Но так удачно вышло, что моя будущая жена, Тамара Викторовна, как раз в эти дни должна была выехать из Москвы на Кубань. Она была сестрой милосердия в течение всей войны и у нее был большой опыт путешествовать по железным дорогам военного и революционного времени.
Когда эти два благоприятных обстоятельства выяснились, я сообщил Струве, что все готово.
Пакет с деньгами в комнату, где жил Струве, принес молодой француз. Мне было сказано, что он был одним из младших секретарей французского посольства, оставшийся в России. Это был небольшой аккуратный пакетик. В нем миллион рублей, что по тогдашнему курсу составляло несколько десятков тысяч английских фунтов. При передаче этих денег нас было только трое – Струве, француз и я. Об этом деле ни с кем из семьи Струве мы не разговаривали. Конечно, моя будущая жена знала о содержимом пакета, также как об этом знал и мой приятель, сделанный мною начальником советского вагона. Но деньги я передал Тамаре в день отъезда и, вероятно, известил о них моего приятеля тоже в день отъезда. Рисковала только одна Тамара, так как комендант вагона, конечно, за эти деньги не понес бы ответа перед советскими властями.
Я не помню, кто еще ехал в этом вагоне, но, видимо, или кто-то из видных советчиков, или какая-нибудь служащая, которой интересовались видные советчики. Во всяком случае, Ашуб был на вокзале и еще шутил, что Тамара совсем по-буржуйски везет с собой теннисную ракетку. Она, конечно, ехала с разрешения комиссариата. Я попросил его как личное одолжение для меня, объяснив, что должен переправить к родным мою хорошую знакомую.
Ракетка мне помогла. Ее присутствие было главной темой разговоров при отъезде и создала легкое настроение и отъезжающих и провожающих.
Тамара благополучно довезла деньги до Екатеринодара, который за несколько дней до ее приезда был занят Добровольческой армией. Она переделала их ординарцу ген[ерала] Алексеева мичману Розе, которого знала с детства.
Но перевоз этих денег мог кончиться и иначе. Через год, когда я уже был на территории Добровольческой армии, Тамара и мой приятель, разыгрывавший роль коменданта советского вагона, рассказали мне следующие подробности переезда.
В Курске, как обычно, их вагон был отцеплен от пассажирского поезда и прицеплен к отдельному паровозу. Все было готово к отъезду. Мой приятель, начальник вагона, стоял на площадке вагона рядом с паровозом. В это время он заметил, что по платформе к вагону движется группа советских властей. Не было сомнений, что это чекисты. Подойдя к вагону, старший из них обратился к моему приятелю со следующими словами:
– Мы получили сведения, что белогвардейцы в этом вагоне везут деньги. Необходимо произвести обыск.
Мой приятель имел отношение к железным дорогам, знал все их обычаи и манеру разговаривать со служащими. Для железнодорожников он казался своим.
Выслушав заявление чекиста, он ответил:
– Эта белогвардейская сволочь всегда что-нибудь устроит. Необходимо за ними следить, товарищи. Вы для этого здесь и поставлены. Не пропускайте их. Советую и на станции посмотреть.
А потом, обернувшись к машинисту, который, как всегда перед отходом, выглядывал с тендера, мой приятель спросил:
– У вас все готово, товарищ?
– Готово, товарищ начальник, – ответил машинист.
– Тогда трогайте, нам нельзя терять времени.
Машинист нажал на рычаг, и паровоз медленно тронулся.
– До свидания, товарищи, – обратился мой приятель к чекистам. – Следите хорошенько за белогвардейцами. Я посмотрю, нет ли их в вагоне. Я для того и поставлен комендантом. А времени мы не можем терять. Сами понимаете, что едем по государственным надобностям. У меня инструкция от самого товарища Ленина, чтобы нигде не задерживаться. Я обязан ее исполнять неукоснительно.
Паровоз прибавлял ход, а чекисты следили за удалявшимся вагоном. В них тогда еще не было уверенности, да еще когда ехало московское начальство. Мой приятель после окончания Гражданской войны остался в Советской России и умер только во время последней войны. Занимал он крупные посты и, я уверен, что при всяком удобном случае действовал против коммунистов, которых он презирал и ненавидел. Думаю, что он не был исключением и что таких, как он, еще осталось очень много в Советском Союзе.
Много офицеров разных возрастов, от генералов и до молоденьких прапорщиков, пробиралось из территории, находившейся под советской властью, на окраины, где шла с большевиками война. Пробирались всеми правдами и неправдами. Летом 1918 года все, кто хотел бежать от большевиков, еще мог бежать без особого риска. Бежали многие.
Но все же, несмотря на эту тягу из подсоветской России, в ней еще оставалось очень много бывших офицеров. Часть из них уже сняло свою военную форму. Но далеко не все. Уже были большие затруднения с одеждой, костюм стоил дорого. Поэтому очень многие еще ходили в кителях или военных рубашках с отпоротыми погонами. Но и без погон у них
