праву.
Но никак нельзя представить себе Яншина завершенным, олимпийцем, который все знает и все постиг. Легче всего мне представить его себе… за партой. Так часто я и говорю ему на репетиции «Ревизора».
— Ну, пойдем, сядем за парты.— Мы учимся с ним рядом на репетициях М. Н. Кедрова.
С поразительной детской пытливостью и свежестью восприятия впитывает в себя Яншин все откровения и новооткрытия во взаимоотношениях действующих лиц, казалось бы, давно исследованного и переисследованного «Ревизора».
Вижу, как кропотливость анализов, внимательность к мысли Кедрова превращает нас всех в удивленных и растерянных учеников, сидящих за партой.
И еще я хочу сказать об одном Яншине — прекрасном, остром, заразительном рассказчике. Он свидетель множества историй и событий. Его острый глаз многое подмечает а людях, у него широкое общественное ви́дение. Его тонкие замечания всегда бывают интересны.
Нет, он не имеет права хранить это только для себя. Он должен написать книгу.
Дорогой Михаил Михайлович, напишите!
А. О. Степанова
Если бы не сей раз я писал не о женщине, не об актрисе, то сделал бы это чрезвычайно легко. Крепкая мужская актерская хватка характеризует едва ли не каждую ее роль. Но эта сталь не уничтожает изящество и очаровательную девичью угловатость. И все эти качества какими-то неведомыми путями сочетаются в актрисе Ангелина Степановой.
С необыкновенной лебединой женственностью движутся руки в черных перчатках у пленительной Мариетт из «Воскресения». И каким контрастом ей выглядит угловатая, педантичная Шарлотта из «Вишневого сада».
Черные перчатки Мариетт и пенсне Шарлотты — это точно найденные детали, ступеньки и тропинки во внутренний мир ее образов.
Вместе со всеми зрителями и театром я очаровывался коварством Елизаветы — Степановой в «Марии Стюарт», именно коварством и ее интриганским складом ума, который так близок по изворотливости Талейрану и Фуше.
Это образ такой силы, который может писать только художник, обладающий стальным мазком.
И рядом — Патрик Кемпбел в «Милом лжеце». Словно женская рука вылизывает кружева чувств. Но и здесь мысль прочерчивается строго и глубоко — ни одной засоряющей детали.
Образы, перечисленные и не перечисленные в этом маленьком альбоме,— все это категории раздумий актрисы. А крепко держать форму, я думаю, ее научила Третья студия МХАТ, превратившаяся потом в театр Вахтангова.
Я пришел на очередную премьеру — «Милый лжец» Джерома Килти… И если мне кто-нибудь скажет, что это не совсем этично — писать о спектакле, поставленном в вашем театре, сыгранном вашими же товарищами, я смело отведу этот упрек, потому что хочу безудержно говорить об этом. Какая умная, труднейшая по форме и глубокая помысли пьеса решена в моем замечательном МХАТе. Она полностью не определяет главную магистраль, но решена она режиссером И. Раевским и выполнена блестяще А. Степановой и А. Кторовым так, как это предназначено Станиславским. В этой пьесе так звучит правдивая нота жизни человеческой, с извечной проблемой молодости и старости, треволнений, ломок, изменяющих течение лет, и так тонка структура драматургическая, что, пожалуй, только мхатовское умение проникать в глубокие недра человеческих мыслей и чувств открывает нам сверхзадачу пьесы: жизнь и увядание искусства. Эпистолярное изложение мыслей не ново в литературе, но необычно в драматургии. И какое гармоничное звучание достигнуто в этом достойном и прекрасном спектакле, оно выражено и в скупой выразительности артистов, и в мастерстве их, и в точном воплощении идеи.
И все это доставляет вам эстетическую радость в течении двух с половиной часов в вашей жизни в театре, Степанова и Кторов. Вглядываясь только в их глаза, вы можете проследить, какие тонкие нити сплетают кружева их взаимоотношений. Ангелина Степанова воплотилась в существо Патрик Кемпбел, а Анатолий Кторов впитал в сердце свое и разум и сердце Джорджа Бернарда Шоу. Ах, какая мастерская игра! Отчетливая мысль, динамическая скульптура тела, воплощенная на сцене строгая режиссерская форма и глубокий интерес к судьбе людей искусства, который так доминирует в этой пьесе.
Я написал это не в качестве театрального рецензента, я написал об этом в моем альбоме, потому что все сомнення рассеялись, великая уверенность в будущности моего театра укрепилась во мне, как, впрочем, и в каждом, кто любит наше искусство. Я говорю об этом совсем не потому, что хочу возвеличить спектакль. Может быть, каждый найдет немало просчетов, и это будет справедливо или оспоримо,— это вопрос другой. Для меня «Милый лжец» — явление принципиальное потому, что спектакль убедительно показывает, какие громадные художественные силы таятся в возможностях драгоценного моего театра.
К. Н. Еланская
В первые же дни, как я вошел в труппу Художественного театра, я ежевечерне ходил на спектакли, смотрел, потрясенный органичностью жизни на сцене.
В «Страхе» меня поразил Л. М. Леонидов в роли профессора Бородина. Среди стеллажей книг, доверху, до потолка забивавших комнату, бродил растерянный, мучительно размышлявший о жизни старик профессор. Я верил, что мудрость этих книг поглощена, впитана им. Казалось, из него исходило сияние человеческого знания. И сомневаться, что он найдет для себя выход в новую жизнь,— было невозможно — ведь он такой мудрец.
Здесь же, в «Страхе», меня удивил тонкостью, непринужденностью национального колорита Борис Ливанов в образе казаха Кимбаева. Он был умилительно застенчив. А его наивное смущение, когда он, сильно захлопнув книгу, выбивал из нее пыль и растерянно отступал от этого неожиданного облака, до сих пор вызывает улыбку.
Евгению Николаевну Морес я увидел сначала в образе Митиль, а потом в «Страхе», в образе современной девочки. И я долго думал, как это ей удается в сказочном образе передать сегодняшнюю остроту, призыв к счастью, а в современном — светиться сказочной правдивостью и чистотой.
Да, фантастическая музыка — это те же ноты, но в необычном сочетании. Это я знаю теперь, уже в зрелые годы, а тогда я искал, хотел допытаться до тайны художественников, чтобы проникнуть в их особое искусство чистоты и правды.
В эти дни мне открывались и другие артисты Художественного театра. Первое место моего внимания сразу же заняли Еланская и Тарасова, прекрасные каждая по-своему, в своих женских и актерских качествах.
Первое, незабываемое впечатление — это Катерина Маслова Еланской. Вот как сейчас помню стоящую Катюшу Маслову в арестантском халате, закрывающем длинными рукавами ее руки. Оставались видны только неспокойные пальцы. Ее фигура была неподвижна, а сердце Катюши бешено колотилось. Глаза вопрошали и жалобно искали помощи у присяжных заседателей, в чистосердечие которых она глубоко верила.
Ее слова на суде отложились в памяти
