читал и… прослезился. Плачет Горький – как всем известно – легко. Чтобы не расплакаться при публике, он оборвал чтение и вышел.
Этим воспользовалась пирожница Роза – лицо историческое, вошедшее уже в литературные мемуары. Она вынесла лоток с “прежней роскошью”, т. е. с какими-то убогими пирожками. Не успела Роза протискаться по рядам, как Горький опять показался в дверях.
Она вздохнула:
– Ах, и что же он так мало наплакал! Я и не успела расторговаться!
* * *
Характеристика Гитлера из журнала “Знамя”.
“Этот фашистский петух бегает на задних лапках перед своим учителем и покровителем Муссолини…”
Вопрос к редакции: где у петуха задние лапки.
* * *
Эренбург, путешествующий сейчас по советской России, полон радостных и светлых впечатлений. Одно только явление сильно огорчает его:
“Для меня было неожиданной новостью поголовное увлечение на некоторых заводах рабочей молодежи стихами Есенина”.
Это, впрочем, уже нередко отмечалось. В добавление нужно привести недавние грустные слова Веры Инбер – о том, что “в сердцах многих советских читательниц жива Анна Ахматова”.
* * *
Чеховские дни… Советская печать посвящает покойному писателю прочувствованные статьи. Лейтмотив всюду один: “Владимир Ильич очень высоко ценил и любил Чехова”. К сожалению, Иосиф Виссарионович о Чехове определенно не высказался. Поэтому в статьях чувствуется все-таки осторожность. А вдруг Чехова надлежит скорей развенчивать, чем возвеличивать? Ничего нельзя знать, ко всему надо быть готовым.
Блестящий пример осторожности дает “Литературный Ленинград”:
– Чехов был замечательным художником, у которого пролетариат возьмет то, что ему нужно взять, и оставит то, чем не пожелает воспользоваться. Чехов был замечательным человеком, который пролетариату нужен постольку, поскольку каждый рабочий найдет в нем свое близкое, дающее возможность лучше строить социализм. Мы принимаем его наследство, но мы не отказываемся от права пересмотреть его…
Комар носа не подточит. Дельфийская пифия не сумела бы лучше охарактеризовать Чехова, не имея под рукой точных сведений об отношении к нему тов. Сталина.
* * *
Впрочем, сдержанность заметна не всюду.
В “Литературной газете” Мих. Левидов предается мечтам на тему: как жаль, как обидно, что Чехов не дожил до наших дней. Этот лирический пассаж так прекрасен и трогателен, что хочется привести его целиком:
“Думая о Чехове, о человеке-красавце, каждый вершок в котором был человеческим в лучшем смысле этого слова, как не подумать: а если бы дожил!
Что ж, семьдесят четыре года всего было бы. Мог бы дожить. Сохранив свой талант, ясность мысли, радость жизни.
И вот представим. Чехов – и реализуемое прекрасное человеческое дело: строительство нового мира. Чехов – и торжество разумной человеческой воли над стихией собственнической психики, над стихией слепой природы. Чехов – и на слом идущие бездарные, скучные, тусклые города. Чехов – и челюскинская эпопея. И он сказал бы, покашливая, своим глухим, конфузящимся баском: «Послушайте, это же ж чудесно!»
Мог бы дожить… Не хочется быть сентиментальным, но клубок поднимается к горлу”.
* * *
Некто Амир Сагарджан вспоминает в “30 днях” литературную Москву первых революционных лет, Валерия Брюсова и его своеобразную “просветительскую работу” с красноармейцами, рабочими и матросами.
Первая лекция в Литературном институте:
“Он вел курс античных литератур. На первую лекцию, когда студенты ждали его особенно нетерпеливо, он запоздал. Потом быстро вошел на кафедру и приветствовал нас по-латыни. Всю лекцию, почти полтора часа, он произнес на этом литом языке с таким стремительным пафосом, что даже те из нас, кто улавливал имена трибунов и цезарей, слушали его взволнованно, и когда, умолкнув, он бросил в груду своих окурков последнюю папиросу и пошел к выходу, мы, словно он, рассказывая о далеком тысячелетии Катилины, говорил не о прошлом, а о будущем мире, мужественном и великом, рванулись. Овация, которую устроили мы ему, была овацией будущему, – так чувствовали ее мы, хотя за окнами, как зима, сиял НЭП, хотя в те годы еще смутно представляли себе будущее своей страны”.
В пролеткульте Брюсов разбирал с рабочими стихи Бодлера и Рембо… Тогда все это делалось с увлечением. Открывались будто бы “мировые горизонты”.
С тех пор много изменилось. Горизонты сузились. Отдельным чудачествам пришла на смену “организованная и согласованная идейная четкость”.
* * *
Все знают, что такое “шекспировский вопрос”. Вопрос “мольеровский” гораздо менее известен.
А между тем он до сих пор волнует историков литературы – и до сих пор не решен… В двух словах, загадка сводится к следующему: куда делись рукописи Мольера, как могло случиться, что после драматурга и актера, прославленного уже при жизни, не осталось ни одной – буквально ни одной – рукописной строчки, ни клочка бумаги с его подписью?
В последней книге Ленотра есть курьезная история на эту тему.
Ее рассказал Ленотру Сарду, сам слышавший ее от своего тестя Сулье, специалиста по Мольеру, всю жизнь посвятившего изучению его.
В годы реставрации, т. е. свыше ста лет тому назад, перед зданием Национальной библиотеки, на рю Ришелье, остановилась однажды крестьянская повозка, нагруженная какими-то мешками. Библиотека была закрыта. В те времена библиотекари вообще не утруждали себя работой – и ходили на службу, когда хотели.
Крестьянин позвонил. Вышел заспанный привратник, сказал, что никого нет. Крестьянин почесал затылок.
– Жаль, жаль.
– А что тебе надо?
– Да вот тут у меня бумаги… Говорят, ценные рукописи господина Мольера, писателя. Ну, значит – в другой раз.
Повозка тронулась – исчезла. На следующее утро весь книжный и литературный Париж был на ногах. Директор Национальной библиотеки рвал на себе волосы. Были даже объявления во всех газетах. Но тележки с загадочными мешками никогда больше никто не видел.
* * *
“Вставай, проклятьем заклейменный”…
Из шести строф революционного гимна Эжена Потье на русский язык переведены были до сих пор только три. Перевод сделан давно, в 1902 году, А. Я. Коцем, который теперь, на склоне лет, решил его закончить.
Коц объясняет, что хотел сделать “песню покороче, покрылатее”. Нынче настало время “усвоения великого произведения полностью”.
Об Эжене Потье в России первым заговорил поэт Михайлов. Но в печати о нем толковать было трудновато – по цензурным условиям, конечно.
Михайлов, будто пифия, писал в “Современнике”:
“Содержание песен Потье таково, каким должно быть содержание французской песни”. Понимай как знаешь!
Между прочим, в “Интернационале” на русском языке за двадцать лет сделаны характерные изменения.
В оригинале сказано:
“Это будет последний…”
В 1918 году пели:
“Это есть наш последний…”
Теперь все чаще поют:
“Это был наш последний…”
Кто видел “Кронштадтских матросов”, убедился в этом. Бой, значит, кончен!
* * *
Пьеса Сирина.
В “русском Париже” все уже знают,
