в посвященной судьбе Леона Тоома «Главе с эпилогом» (писалась в конце 1988 – начале 1989-го) его все же раскрыл:
«31 мая (1960 года. – А. Н.) мы (находящиеся в Риге Самойлов и Леон Тоом. – А. Н.) узнали о смерти Пастернака. Сразу же решили ехать на похороны. Быстро собрались и уже вышли из гостиничных номеров в коридор, но тут со мной что-то приключилось – какая-то сердечная напасть. Пришлось вернуться, вызвать врача, который уложил меня в постель. На похороны Пастернака мы опоздали» [ПЗ: 428].
Самойлов умалчивает о том, что известие о смерти Пастернака и последовавший за ним сердечный приступ настигли его буквально накануне сорокалетия (1 июня 1960 года), однако невозможно предположить, что и в 1960-м, и в пору работы над «Главой с эпилогом» поэт мог упустить из виду это совпадение. Он, несомненно, помнил, что сорокалетие самого Пастернака пришлось на 1930 год, немногим упредив самоубийство Маяковского, откликами на которое стали стихотворение «Смерть поэта» и третья часть «Охранной грамоты». Завершая ее 15-ю главку («рассказ о той из века в век повторяющейся странности, которую можно назвать последним годом поэта»), Пастернак спрашивал: «Но разве бывает так грустно, когда так радостно? Так это не второе рожденье? Так это смерть?» [Пастернак: III, 230, 232].
Книгу, в которую вошло стихотворение «Смерть поэта», Пастернак назвал «Второе рождение». В 1963 году свет увидела поэтическая книга Самойлова «Второй перевал». Заглавье могло читаться как печальная шутка – сорокатрехлетний поэт выпускал свой второй сборник. Но ирония не отменяла серьезного смысла, который раскрывало стихотворение, породившее заглавье книги, но включенное в нее без названия:
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.
Я любил, размышлял, воевал.
Кое-где побывал, кое-что повидал,
Иногда и счастливым бывал.
[107]
В оглавлении текст обозначен не первой строкой (как принято), но ее началом: «Сорок лет…». Возможно, случайно. Но столь же возможно, что для актуализации связи с открывающими книгу «Сороковыми». Стихотворение о «втором перевале» входит в инициальный (но не обособленный формально!) военный блок соименной книги. Первым – взятым – перевалом мыслится отнюдь не литературный дебют, а война. Вторым – сорокалетие, рифмующееся с годами перевала первого, а потому не менее грозное.
Сорок лет. Где-то будет последний привал?
Где прервется моя колея?
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.
И не допита чаша сия.
[108]
«Чаша» последней строки напоминает о чаше гефсиманской, пришедшей к Самойлову скорее из последнего стихотворения Юрия Живаго, чем из его источника. Второе рождение так же трагично, как его противоположность. Исповеди сорокалетнего в корпусе книги предшествует «Старик Державин» [ВП: 5, 15, 13; 122 – Содержание], стихотворение, в котором равно важны военная и поэтическая линии, слово о себе и слово об ушедшем великом поэте. Мы полагаем, что «Старик Державин» стал отложенным (выношенным) откликом Самойлова на кончину Пастернака.
Здесь поэт вновь оглядывается на свои военные будни: «оборона под деревней Лодвой» [129], где Самойлов был тяжело ранен[14], корреспондирует со «льдом на Ладоге», в который вмерзали «мы», послания «Пастернаку»; в обоих текстах появляется «пулемет». Напоминая себе о тогдашнем отказе от Пастернака, Самойлов радикально меняет акценты. «Старик Державин», знающий, что «лиры запросто не дарят» (как не дарят их за верность долгу и ратную службу), мудрее и выше честно исполняющих свой долг поэтов-солдат, хотя и кажется им «льстецом» и сановником «в чинах» [130]. Эти аттестации «старика» строятся по модели укоризн, что адресовались и Державину (современниками и потомками), и Пастернаку, который и перед войной, и в 1946 году (до августовского постановления ЦК) воспринимался (далеко не одним только Самойловым) как поэт если не близкий к власти, то ею заласканный. «Скаредность» же «старика Державина», не отдавшего лиру ложным претендентам (то есть сберегшего ее для нового Пушкина, который когда-нибудь появится), прямо связывает его с Пастернаком, не желавшим выглядывать себе наследника. Важно и то, что «старик Державин» уже мертв – все глаголы в стихотворении (в том числе в итожащем четверостишье, где речь идет не о «старике» в годы войны, а о «старике» вообще) стоят в прошедшем времени. (Доказывая, что стихотворения Слуцкого «Бог» и «Хозяин» написаны не при жизни Сталина, а после его смерти, «но вскоре, еще до XX съезда», Самойлов писал: «Там все глаголы в прошедшем времени. Про одно произведение кто-то сказал: “Там все глаголы врут”. У Слуцкого все глаголы говорят правду» [ПЗ: 215]. У Самойлова – тоже.) При этом Самойлов делает пастернаковский план стихотворения тайным, не давая каких-либо отсылок к новому (актуальному для 1962 года) мифу о поэте, акцентирующему мотивы государственной травли, мученичества и безвременной смерти и заставляющему забыть прежнюю – державинскую – репутацию Пастернака.
Напротив, ахматовские коннотации – приглядывание к молодым, забота о «передаче лиры», на поверку оказывающаяся игровой, – не прячутся, а педалируются. На наш взгляд, это не оплошность и не ложный ход: Самойлову важно соединить в старике Державине двух великих поэтов-современников, не позволив однозначно отождествить его ни с одним из них (Ахматова в 1962-м жива, упреки в льстивости и сановности адресовать ей невозможно).
Вероятно, 23 сентября 1962 года Самойлов читал Ахматовой «Старика Державина» не просто как одно из свежих стихотворений. Однако, судя по записи Л. К. Чуковской, Ахматова об этих стихах ничего не сказала, а повела речь о другом из тогда же услышанных стихотворений – «Наташе» (1962) (см.: [Чуковская: II, 521]). Сходно, прослушав «Пестеля, поэта и Анну», Ахматова не отреагировала на свое присутствие в этих стихах, предпочтя обобщенно одобрительную реплику: «В этом много сказано. Впрочем, это вам дано» [II, 14] (запись от 10 июля 1965).
Менее очевидно присутствие в тексте Заболоцкого. С одной стороны, его родство с Державиным (кстати, великим ценителем музыки Баха) очевидно, а мотив уклонения от передачи лиры в стихотворении «Заболоцкий в Тарусе» присутствует, хотя руководствуется умирающий Заболоцкий иными мотивами, чем Пастернак. С другой стороны, позднейшая поэзия Самойлова не дает оснований предполагать, что он ставил Заболоцкого в один ряд с «последними гениями» (ср., впрочем, цитированное выше стихотворение «День выплывает из-за острова…»); в «Памятных записках» автор, кажется, предполагал разместить «День с Заболоцким» после очерков «Предпоследний гений» и «Анна Андреевна», хотя Заболоцкий ушел из жизни раньше, чем Пастернак и Ахматова, что вроде бы тоже выводит его из круга гениев. (Впрочем, между пастернаковским и ахматовским мемуарами вклинивается очерк о Мартынове.) Эта неопределенность, однако, не противоречит поэтике «Старика Державина» и не отменяет значимости раздумий о Заболоцком для генезиса стихотворения.
Продолжая тайнопись «Старика Державина», Самойлов будет насыщать державинскими мотивами стихи, связанные с Ахматовой и – через нее – с другими великими русскими поэтами XX века. Здесь следует обратить внимание на три текста. Первый – прямой отклик на уход Ахматовой, «Смерть поэта» (подробнее см. в главе 4). Второй – «Возвращенье от Анны…» (конец 1970 –
