заключения, — на этой (закрытой) территории Хармс родился, и здесь жила вся семья; в начале 1920-х годов, когда Хармс был еще подростком, семья переехала неподалеку от прежнего места жительства, поближе к новому месту работы матери: барачной (инфекционной) больнице им. С. П. Боткина, где мама работала кастеляншей. Отец, И. П. Ювачёв, служил в инспекции Управления государственными сберегательными кассами и по обязанностям службы регулярно разъезжал с инспекторскими проверками по различным губерниям России. Почти постоянно физически отсутствующий, отец между тем повседневно присутствовал в сознании сына: он имел обыкновение ежедневно писать жене (и даже еще не умевшему читать сыну) обстоятельные письма, наполненные рассуждениями на все случаи жизни — от духовных напутствий и морализаторских наставлений до указаний денежных трат, покупки одежды и тому подобного, и требовал от жены и сына обстоятельных отчетов обо всех перипетиях их жизни.
Таким образом в сознании будущего писателя складывалась фантастическая картина мира: жизнь в городе — но едва ли не в тюрьме; потом практически в столь же строго закрытом пространстве больницы (в прибольничном доме для ее служащих); отец, который физически отсутствует, но голос которого каждый день что-то настойчиво советует и требует. Можно сказать, что Хармс рос и интеллектуально и творчески формировался в таких обстоятельствах, которые давали основания для сомнений в их объективной реальности. И когда он начал творчески реализовывать свое представление об этой реальности, она явилась фантастической и странной, а на взгляд непосвященного — едва ли не плодом рассеянной забывчивости новых наименований городских топонимов. Да и самого этого города.
«…для детей и дураков»
Предприимчивый и энергичный С. Я. Маршак мог заговорить и уговорить любого. В ноябре–декабре 1927 года он вовсю упражнял эти свои таланты на Д. И. Хармсе.
C 1924 года Маршак заведовал Детским отделом ОГИЗа, под крылом которого периодически вырастали то один, то другой журналы для детей. Хармс познакомился с Маршаком, возможно, в январе 1927 года[280], но, судя по записным книжкам, начало интенсивного (чуть ли не ежедневного) их общения приходится на ноябрь–декабрь того же года (I, 184, 186–189), когда затевался новый детский журнал «Ёж», выпуск которого был намечен на январь 1928 года: Хармсу, не написавшему до тех пор ни одного произведения для детей, было предложено сотрудничество. Насколько ему пришлось по душе это неожиданное предложение, можно судить по энергичному творческому отклику молодого писателя.
По воспоминаниям об этом времени друга Хармса И. В. Бахтерева, «<…> Хармс писал новые стихи или к уже готовому рисунку или оставляя место для иллюстраций»[281]. К середине декабря 1927 года был написан «Иван Иваныч Самовар» (I, 187)[282]. В те же дни Хармс намечает: «Написать к Мансуровским картинкам» (I, 187)[283]. Одновременно записывает: «Условие договора на „Картинки“ заключено в субботу 17 декабря 1927 года, на срок сдачи вещи не позднее 15 января 1928 года. Имеющийся текст передам Юдину для иллюстрации» (I, 187)[284]. Следом за «Иван Иванычем Самоваром» публикуется «Иван Топорышкин»[285]. В том же году выходит книга «Театр» (Илл. Т. В. Правосудович. Л., 1928). Если к этому перечню прибавить еще несколько стихотворных текстов Хармса, сопровождавшихся соответствующими картинками и выполнявших функцию рекламирования нового журнала[286], можно утверждать, что с конца 1927 – начала 1928 года Хармс стал автором комиксов (пока только детских) и не оставлял этого занятия до конца жизни.
Специфическое свойство детских текстов Хармса было отмечено (пусть и немногочисленной) критикой. Так, В. В. Тренин писал о книжке «Театр»: «<…> здесь есть и отзвуки лубочных комических стихов, давно уже вошедших в детский фольклор <…>. И неожиданное отражение имитационных частушек Маяковского из плакатов „Роста“»[287].
Такой интерпретации способствовала и работа художников. Если в книжке «Театр» тексты писателя являли собой классический вариант «подтекстовок» к картинкам:
Посмотри на Арлекина-Кольку
Вот он с Ниной-Коломбиной пляшет польку
или:
Из ковра и двух зонтов
Для спектакля змей готов
и так далее, то, например, в книжке «Игра» (илл. В. М. Конашевича. Л., 1930) соотношение рисунок-текст варьируется — текст и картинка, оставаясь на одной странице, периодически меняются местами, как бы демонстрируя свою равноправность или, по крайней мере, взаимозависимость.
В «Миллионе» (М., 1931) Конашевич поворачивает стандартную композицию на 90 градусов: слева на странице текст, справа картинка, — но соотнесенность между текстом и рисунком не утрачивается, а, напротив, благодаря неожиданному расположению акцентируется (своеобразное «остранение»). Примерно то же делает В. Е. Татлин в оформлении книги Хармса «Во-первых и во-вторых» (М.; Л., 1929), но здесь текст и рисунок смотрятся несколько оторванными друг от друга из-за большого формата книги.
Хармс сознательно и заинтересованно занимался в детской литературе, в том числе сочинением комиксов. Это подтверждается и его выбором материала для переводческой работы: в 1936 году он перевел два произведения классического автора детских комиксов, немецкого писателя В. Буша[288]: «Плих и Плюх»[289] и «Как Володя быстро под гору летел»[290].
Характерно в контексте разговора о комиксах свидетельство Н. И. Харджиева, иногда во время своих приездов в Ленинград останавливавшегося у Хармса (речь идет, кстати, о тех же 1935–1936 годах, когда Хармс переводил Буша): «Маршак придумал издавать своего рода комиксы — пересказывать классиков для детей, как, например, Рабле — зачем детям Рабле? — но книжку такую выпустил. Маршак был делец и никакой не поэт, и все это чепуха. И вот Хармсу предложили пересказать „Дон Кихота“. Я жил тогда у Хармса, он должен был пойти заключить договор. Мы договорились после этого встретиться, чтобы пойти обедать. Я спрашиваю у него: „Ну как, заключили договор?“ Он отвечает: „Нет“. — „Почему?“ — „Знаете, на Сервантеса рука не поднимается“»[291]. Конечно, издание Ф. Рабле, которое имеет в виду Харджиев, не было превращено в книгу комиксов[292], но показательно произнесение именно этого жанрового определения, содержавшего достаточно ясные характеристики, которые ассоциировались (по крайней мере, в сознании Маршака) с тем, чем с удовольствием занимался Хармс в детской литературе.
Органичность для Хармса предложенной ему в 1927 году работы в детской литературе состояла в том, что предстоявшая творческая задача содержала главное непременное условие: отсутствие между действием и его следствием (или следующим действием) опосредствующих разъяснений и уж тем более многоречивых психологических мотивировок и невозможность многосмысленных интерпретаций происходящего (впоследствии Хармс будет это явление называть «чистотой порядка»).
Поочередным шествием за чаем семи персонажей «Ивана Иваныча Самовара» подготовлена простая и недвусмысленная мотивировка финала:
Самовар Иван Иваныч!
На столе Иван Иваныч!
Золотой Иван
