показывать. Пусть, — говорит, — все смотрят[301].
Понятно, что предстоявшая Хармсу в канун 100-летия со дня смерти Пушкина (в декабре 1936 года) задача написать для детей очерк о поэте оказалась для него неимоверно трудной и едва ли разрешимой[302]: вряд ли жанр комикса — особенно с теми свойствами, какие вкладывал в него Хармс, — мог быть позволен в данном случае, особенно учитывая ту помпезность, с которой власти готовились отметить эту пушкинскую годовщину.
Сублимацией творческой борьбы с самим собой, которую переживал Хармс, стал написанный в те дни — в органичной для него стилистике простых и недвусмысленных характеристик персонажей — текст «О Пушкине»:
Трудно сказать что ни будь о Пушкине тому, кто ничего о нём не знает. Пушкин великий поэт. Наполеон менее велик, чем Пушкин. И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто. И Александры I и II, и III просто пузыри по сравнению с Пушкиным. Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь.
А потому, вместо того что бы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе.
Хотя Гоголь так велик, что о нём и написать то ничего нельзя, поэтому я буду всё таки писать о Пушкине.
Но после Гоголя писать о Пушкине как то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу.
Хармс дождался другой годовщины и к 140-летию со дня рождения поэта (в 1939 году) написал «Анегдоты из жизни Пушкина», где сосредоточились все те свойства, которые он культивировал, отличья их от традиционной литературы: презентация любых сюжетных странностей как само собой разумеющегося и не требующего пояснений или оправданий; прямое, не опосредованное авторской рефлексией действие персонажей; дискредитация как самого по себе писательства, так и общепризнанного статуса и репутации писателя:
Анегдоты из жизни Пушкина
1.
Пушкин был поэтом и всё что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул: «Да никако ты писака!»
С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым.
2.
Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. «У него — растёт, а у меня — не растёт», — частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.
3.
Однажды Петрушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным. Пушкин пришёл, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стул. «Что скажешь, брат Пушкин?» — спросил Петрушевский. «Стоп машина», — сказал Пушкин.
4.
Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колёсах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колёса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эрпигармами».
5.
Лето 1829 года Пушкин провёл в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: «Это ничаво».
6.
Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнёт ими кидаться. Иногда так разойдётся, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!
7.
У Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и всё время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора; сидят они за столом: на одном конце Пушкин всё время со стула падает, а на другом конце — его сын. Просто хоть святых вон выноси![303]
Разумеется, если бы хоть что-то из сочиненного Хармсом не для детей могло быть напечатано при его жизни, то и эти «Анегдоты…» и многое другое, что он писал в жанре комиксов, было бы снабжено подобающими картинками и приобрело бы совершенно очевидную жанровую форму.
Этого не случилось. Не только ничего, кроме детских произведений, не увидело света при жизни Хармса (за исключением двух ранних стихотворений), но и после его гибели еще много десятилетий пребывало в безвестности. В середине 1960-х годов Я. С. Друскин — друг Хармса, сохранивший его архив[304], — дал возможность заниматься изучением творчества писателя молодым филологам: М. Б. Мейлаху, В. И. Эрлю и А. А. Александрову. С того времени началось пребывание произведений Хармса в самиздате. Казалось, это могло привести наконец к воплощению их в жанре комиксов. Но, парадоксальным образом, не сами хармсовские тексты, а рукописная книжка подражаний его анекдотам о писателях стала распространяться c 1971 года в самиздате под наименованием «Веселые ребята», — впрочем, без обозначения авторства, а общепринятая легенда приписала его именно Хармсу.
И в новейшее время, когда публикации литературного наследия Хармса оказались возможными в советско-российской печати, эти произведения à la Хармс то и дело появлялись в различных изданиях как принадлежащие его перу или в соседстве с подлинными хармсовскими текстами[305].
Авторами «Веселых ребят» явились литератор Н. А. Доброхотова-Майкова (род. 1938) и художник (и соавтор текстов) В. П. Пятницкий (1938–1978).
Нельзя сказать, что их работа — в буквальном смысле слова комиксы. Но они, на мой взгляд, талантливо уловили по совсем небольшому известному им к тому времени объему текстов Хармса ключевые свойства его метода: остраняющую архаизацию орфографии («переоделся Пушкином», «к Льву Толстову», «ищезающую даль» и тому подобное), дискредитацию писательского труда, профанацию исторической хронологии и вообще истории (см. у Хармса: «Комедия города Петербурга», «Исторический эпизод», «История» и другие), минимизацию сюжета и психологических мотивировок поступков персонажей.
Так, благодаря блестящей творческой интуиции авторов «Веселых ребят», в их книжке анекдотических историй о писателях сошлись в одном времени Л. Толстой, Гоголь, Р. Тагор, Достоевский, Пушкин, И. С. Тургенев, М. Ю. Лермонтов, Чернышевский, Г. Р. Державин, Н. А. Некрасов; каждый из персонажей ведет себя сообразно однозначной и незамысловатой характеристике: Толстой — очень любит детей и не любит взрослых, Тургенев — робок, Лермонтов — храбр, Гоголь — любитель переодеваться Пушкиным, Достоевский — человек нервный… и тому подобное; писатели предстают не как творцы литературы, но как заурядные обыватели, странности их поведения по определению не нуждаются ни в каких мотивировках; сюжетные перипетии до предела минимизированы:
Лев Толстой очень любил детей. За обедом он им все сказки рассказывал, истории, с моралью для поучения. Бывало, все уже
