Иваныч!
Кипяточку не дает,
Опоздавшим не дает,
Лежебокам не дает.
Череда перипетий Ивана Топорышкина и пуделя, какими бы экзотическими они ни оказывались, преподносится как не требующая никаких комментариев и интерпретаций: все происходило так и не могло быть иначе.
А если уж кто-то очень непонятливый и дотошный настойчиво потребует ответа:
ПОЧЕМУ:
Повар и три поварёнка,
повар и три поварёнка,
повар и три поварёнка
выскочили на двор?
ПОЧЕМУ:
Свинья и три поросёнка,
свинья и три поросёнка,
свинья и три поросёнка
спрятались под забор?
ПОЧЕМУ:
Режет повар свинью,
поварёнок — поросёнка,
поварёнок — поросёнка,
поварёнок — поросёнка? —
такому недотёпе будет дан простой и недвусмысленный ответ:
Почему, да почему?
— Чтобы сделать ветчину.
Между такими текстами и картинкой не могло быть (или не должно было быть) соперничества: картинке полагалось являть собой ту же ясность, простоту и очевидную недвусмысленность.
Пожалуй, первым опытом в создании подобного текста во «взрослом» творчестве Хармса является следующая прозаическая миниатюра без заглавия 1929 года:
На набережной нашей реки собралось очень много народу. В реке тонул командир полка Сепунов. Он захлебывался, выскакивал из воды по живот, кричал и опять тонул в воде. Руками он колотил во все стороны и опять кричал, чтоб его спасли.
Народ стоял на берегу и мрачно смотрел.
— Утонет, — сказал Кузьма.
— Ясно, что утонет, — подтвердил человек в картузе.
И действительно, командир полка утонул.
Народ начал расходиться.
Но лишь с 1934 года, времени, когда проза становится у Хармса столь же важным родом творчества, что и поэзия (а в конце концов оказывается и доминирующим), во «взрослых» прозаических текстах Хармса энергично осуществляется тот опыт по написанию комиксов, который он приобрел в творчестве для детей. Главным свойством таких текстов являлось воспроизведение череды сменяющих друг друга событий при полном отсутствии опосредствующих их мотивировок, какими бы странными и необъяснимыми (на взгляд читателя) эти события ни казались.
Миронов завернул в одеяло часы и понёс в керосинную лавку. По дороге Миронов встретил Головлёва. Головлёв при виде Миронова спрятался за папиросную будку. «Что вы тут стоите?» — начал приставать к нему папиросник. Чтобы отвязаться, Головлёв купил у папиросника мундштук и коробку зубного порошка. Миронов видел всё это, на чём, собственно говоря, рассказ и заканчивается.
Можно сказать, что в 1934–1936 годах Хармс создал серию комиксов («Оптический обман», «Столяр Кушаков», «Отец и Дочь», «Некий Пантелей ударил пяткой Ивана…» и другие), разрушавших главное достижение предшествовавшей русской классической литературы — ее психологизм.
Дискредитацию не только психологизма как общепризнанного доминирующего свойства литературы, но и самой репутации писателя Хармс произвел и на уровне персональном — в те же 1934–1936 годы он создал серию произведений с участием писателей[293], где, как и подобает в жанре комикса, они энергично действуют в череде меняющих друг друга событий, но отнюдь не в качестве собственно писателей, а как преимущественно обыкновенные обыватели-скандалисты. При этом текст доводится до такой формы, в которой он воспринимается уже не как плод художественного творчества, а как документ, протокол: можно сказать, что если традиционная литература формировалась методом сложения, то Хармс свою создает с помощью вычитания.
Сразу несколько обстоятельств способствовали тому, что такие анекдотические истории с участием писателей возникли у Хармса впервые именно в 1934 году. Во-первых, конечно, собственная логика творчества Хармса, которая, как можем судить, обратила его в это время к прозе. Во-вторых, реальная анекдотическая история (получившая широкую огласку) с пощечиной, которую О. Э. Мандельштам публично дал А. Н. Толстому в Ленинграде в начале мая 1934 года[294]. Наконец, открывшийся в августе 1934 года Первый Всесоюзный съезд советских писателей, где они впервые явились, так сказать, en masse.
Как раз в эти августовские дни Хармс сочинил первый из серии своих анекдотов о писателях, написанных в жанре комикса:
Ольга Форш подошла к Алексею Толстому и что-то сделала.
Алексей Толстой тоже что-то сделал.
Тут Константин Федин и Валентин Стенич[295] выскочили во двор и принялись разыскивать подходящий камень. Камня они не нашли, но нашли лопату. Этой лопатой Константин Федин съездил Ольгу Форш по морде.
Тогда Алексей Толстой разделся голым и, выйдя на Фонтанку, стал ржать по-лошадиному. Все говорили: «вот ржёт крупный[296] современный писатель». И никто Алексея Толстого не тронул.
Одновременно были написаны анекдоты об А. И. Безыменском
Как известно, у Безименского[297] очень тупое рыло.
Вот однажды Безименский стукнулся своим рылом о табурет.
После этого рыло поэта Безименского пришло в полную негодность.
и Б. Л. Пастернаке
Экспромт
Как известно, у полупоэта[298] Бориса Пастернака была собака по имени Балаган. И вот однажды, купаясь в озере, Борис Пастернак сказал столпившемуся на берегу народу:
— Вот смотрите, под осиной
Роет землю Балаган!
С тех пор этот экспромт известного полупоэта сделался поговоркой.
Своего рода «столпотворением» писателей в эти августовские (съездовские) дни 1934 года, по-видимому, спровоцирована и написанная Хармсом тогда же сценка «Пушкин и Гоголь» — бесконечная череда неизбежных взаимных спотыканий и падений[299].
Дело не в симпатиях или антипатиях Хармса к конкретным персонажам истории литературы, — он делал «свою» литературу, позиционируемую как «иная» по отношению ко всей предшествовавшей. Но в ней были, как можно видеть, особенно интересовавшие его «герои». Речь об А. С. Пушкине и Л. Н. Толстом.
В августе 1936 года Толстой почти одновременно появляется в стихотворении и прозе Хармса. Причем в стихотворении «СОН двух черномазых ДАМ» (написан 19 августа; графика заглавия — хармсовская) наряду с очевидным его присутствием (он является во сне):
Вошел Толстой и снял пальто
Калоши снял и сапоги
И крикнул: Ванька помоги! —
имплицитно еще существуют и Пушкин, и Н. В. Гоголь, и Ф. М. Достоевский —
И вся литература русская в ночном горшке[300].
В написанном через день, 21 августа, рассказе «Судьба жены профессора» Толстой снова явлен во сне (жены профессора):
И видит сон, будто идет к ней навстречу Лев Толстой и в руках ночной горшок держит. Она его спрашивает: «Что же это такое?» А он показывает ей пальцем на горшок и говорит:
— Вот, говорит, — тут я кое-что наделал, и теперь несу всему свету
