консоме с пашотом съели, профитроли, устриц, бланманже, пломбир — а он все первую ложку супа перед бородой держит, рассказывает. Мораль выведет — и хлоп ложкой об стол!
Однажды Пушкин решил испугать Тургенева и спрятался на Тверском бульваре под лавкой. А Гоголь тоже решил в этот день испугать Тургенева, переоделся Пушкиным и спрятался под другой лавкой. Тут Тургенев идет. Как они оба выскочат!
Пушкин шел по Тверскому бульвару и встретил красивую даму. Подмигнул ей, а она как захохочет! «Не обманете, — говорит, — Николай Васильевич! Лучше отдайте три рубля, что давеча в буриме проиграли!»
Пушкин сразу догадался, в чем дело. «Не отдам, — говорит, — дура!» Показал язык и убежал.
Что потом Гоголю было!
Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей). Но не умел. Бывало, пишет роман «Война и мир», а сам думает: тен — дер — день — тер — день — день — тень!.. или: брам — прам — дам — дарарам — пам — пам!..
Как сказано, «Веселые ребята» — не буквально книжка комиксов: многие тексты в ней оставлены без картинок. Но вместе с тем значительное число историй организованы именно как комиксы. В таких случаях текст сопровождается картинкой, причем ее минималистский примитивизм корреспондирует соответствующим свойствам текста: так нарисовал бы наивный, неискушенный в рисовальном искусстве ребенок, если б, например, его попросили изобразить, как дедушка Толстой читает морали детишкам, дядя Тургенев уехал на поезде в другую страну или Пушкин и Гоголь катаются на лодке.
В 1998 году впервые появилась (впоследствии многократно переиздавалась) настоящая книжка комиксов на основе текстов Хармса «О Пушкине», «Пушкин и Гоголь» и двух хармсовских анекдотов из цикла «Анегдоты из жизни Пушкина», вмонтированных в контекст значительного числа историй из «Веселых ребят»[306]. Здесь стала совершенно очевидной комиксовая, если так можно сказать, структурированность текстов Хармса (как и подражаний им).
В некоторых случаях художника можно было бы упрекнуть в заимствованиях из «Веселых ребят»: поезд, на котором уезжает Тургенев в Баден-Баден, пушкинский облик и некоторые другие изобразительные детали действительно схожи. Но этой схожести не могло не быть: в обеих книжках художники воспроизвели совершенно адекватную тексту стилистику наивного, инфантильного искусства. Такую литературу создавал Хармс.
Но и не только литературу. Он дискредитировал традиционный жанр литературных вечеров, проектируя программу, в которой должны были быть: «Бессмысленный доклад», «Доклад об Астрономии или о червях», выступление жонглера и «Коллективное выступление» (I, 251–252). Он собирал вокруг себя людей, которых называл «Мудрецами» (I, 319) или «Естественными мыслителями» (I, 358) за то, что они убежденно и всерьез высказывали самые фантастические идеи о мироустройстве или устройстве человеческого организма, брались лечить людей экзотическими способами или сочиняли наивные «бессмысленные» стихи, то есть профанировали науку, медицину, литературу… Да и кружок ближайших друзей он называл «Клубом естественных мудрецов» (I, 375), в котором темами «философствования» были: «в чем суть опьянения»[307], «о прекращении жажды к разнообразию»[308], «об эндооптическом зрении»[309] и так далее и так далее… Всё это было «битвой со смыслами», сил в которой Хармс просил у Бога в стихотворении «Молитва» (1931).
В 1935–1936 годах Хармс задумал рассказ «Евстигнеев смеётся» и нарисовал к нему обложку. В подзаголовке написал: «юмористический рассказ для детей и дураков».
Для них он писал и свои комиксы.
Блок у Хармса
Постепенное исследование текстов Д. И. Хармса обнаруживает их основательную подверженность разнообразным влияниям, насыщенность мотивами и реминисценциями из других литературных текстов. Надо полагать, что во множестве уже разбросанные частные замечания о памятливости Хармса по отношению к предшествовавшей и современной ему литературе трансформируются с течением времени в исследования о Хармсе и — А. С. Пушкине, Н. В. Гоголе, Козьме Пруткове (и Алексее К. Толстом), Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, Н. С. Лескове…[310]. Впрочем, творческий метод Хармса вряд ли позволит когда-либо уверенно сказать об итоговой расшифровке всех метаморфоз и «сдвигов», которые он проделал с чужими текстами. Поэтому, в частности, настоящее сообщение надо рассматривать как предварительные заметки к обозначенной теме.
Проблема «Блок у обэриутов» имеет уже свою коротенькую исследовательскую историю. Применительно к А. И. Введенскому в сугубо биографическом плане ее описали А. А. Кобринский и М. Б. Мейлах[311]. Авторами даны историко-биографические мотивировки известного обращения к А. А. Блоку в 1921 году трех соучеников 190-й советской трудовой школы им. Лентовской со своими стихотворениями и сопроводительной запиской к ним. Этими соучениками были В. С. Алексеев, Л. С. Липавский и А. Введенский. Работа Кобринского и Мейлаха не оставляет сомнений в том, что Блок был одним из любимых поэтов Введенского в конце 1910-х – начале 1920-х годов. То же можно сказать и о Хармсе. А. А. Александров отмечал, например, что во II Детскосельской школе, где директорствовала и вела русский язык и словесность тетка Хармса Наталия Ивановна Колюбакина, устраивался, в частности, вечер памяти Блока и на нем присутствовал Хармс[312]. По воспоминаниям Я. С. Друскина, весной или летом 1925 года началась дружба Хармса с Введенским[313], и (ступая на логико-художественную тропу) заключим, что оба поэта сошлись в своем увлечении Блоком. Впрочем, есть и более основательное свидетельство заинтересованности Хармса в творчестве Блока — текст в его записной книжке 1925 года, озаглавленный им «Стихотворения наизустные мною», где среди шестнадцати других авторов фигурирует Блок со следующими произведениями: «Двенадцать, Незнакомка, Ты проходишь, Сусальный ангел, Потемнели, поблекли, В ресторане, В голубой далекой спаленке»[314].
Этим, кажется, исчерпываются наличные прямые свидетельства об отношении Хармса к Блоку.
Каковы же косвенные, или, иными словами, творческие свидетельства?
Одно из них усматриваем в тексте Хармса «История Сдыгр Аппр» (1929)[315]. Исходная коллизия этой сценки, сочетающей прозаические и стихотворные части, состоит в отрывании руки Петром Павловичем у Андрея Семеновича (многократно разыгрываемая у Хармса ситуация), после чего тот ходит с пустым рукавом. Сопоставим ее с ремаркой из «Балаганчика» Блока, в которой о мистиках, сидящих за столом, говорится, что они «безжизненно повисли на стульях. Рукава сюртуков вытянулись и закрыли кисти рук, будто рук и не было. Головы ушли в воротники. Кажется, на стульях висят пустые сюртуки»[316]. Это внешнее подобие умножается более, на наш взгляд, существенным. В «Истории Сдыгр Аппр» Петр Павлович, усугубляя свои злодейства, откусывает ухо профессора Тартарелина:
«— Ой-ой-ой, как больно! — стонал профессор. — Моя рана горит и исходит соком. Где найдется такой сострадательный человек, который промоет мою рану и зальет ее коллодием?!
Был чудный вечер. Высокие звезды, расположенные на небе установленными фигурами,
