class="poem">
Я Бог но с топором! (216) —
Бог, обернувшийся бесом. Именно с ним (как с одним из сонма чудовищ) связан мотив вьюги, о нем сказано уже цитировавшееся:
он вьется так и вьется
на вьюгу на вьюгý…
и подобно тому, кто «за вьюгой невидим» в «Двенадцати», — бродит в «Комедии…» Обернибесов. Сравним:
У Блока — Христос с «кровавым флагом», у Хармса — Бог с топором Обернибесов.
Небезосновательность, по крайней мере, некоторых из обозначенных параллелей побуждает вернуться к общей проблеме текста «Комедии…» — ее фрагментарности, по поводу содержательного смысла которой, как отмечалось выше, уже высказывались осторожные предположения. Дело в том, что и текст «Двенадцати» сознавался Блоком (во всяком случае, так преподносился) как фрагментарная структура — «ряд стихотворений под общим заглавием»[327]. Разумеется, эта блоковская автохарактеристика подлежит разнообразным корректировкам и интерпретациям, но сама по себе показательна. Так же, как судьба текста «Комедии…» Хармса: опрометчиво было бы настаивать на его безусловной полноте, но не невероятно, что, проявись сейчас другие части «Комедии…», это были бы еще какие-то «действие», «акт», «часть», «интермедия» — что-то из того же разноименного набора, который мы имеем на сегодня, но не то, что организует текст на манер классической драматургии и разведет персонажей и действие «Комедии…» во времени и пространстве.
Сознавая необходимость осторожно относиться к авторским самохарактеристикам, упомянем все-таки свидетельство Н. И. Харджиева, что Хармс считал «Комедию…» своей «лучшей и самой ценной вещью»[328]. Действительно, трудно обнаружить у Хармса другой текст, в котором бы, как в «Комедии…», социальные мотивы были так отчетливы и разнопланово развернуты. Впрочем, отнюдь не хотелось бы связывать эту самооценку лишь с социальными мотивами «Комедии…» — в нашей работе они выделены лишь с прикладной целью сопоставления их с аналогичными у Блока, тогда как содержание хармсовского текста шире и «Комедия…» в не меньшей степени о любви, чем, так сказать, о революции (как, впрочем, кажется, и «Двенадцать» Блока?).
«…Добреду́ до Клю́ева́…»
Wozu?
Н. А. Клюев оказался, пожалуй, первым известным писателем, с которым лично познакомился Д. И. Хармс.
В мемуарной литературе сведения об их знакомстве впервые появились в публикации воспоминаний поэта И. И. Маркова[329]: «В клюевской комнате на Большой Морской, где иконы старинного письма соседствовали с редкими рукописными книгами, можно было встретить Николая Заболоцкого, Алексея Чапыгина, Александра Прокофьева, Даниила Хармса, Павла Медведева»[330].
Примерно в конце лета 1923 года Клюев поселился в доме 45 по улице Герцена (до 1902 — Б. Морская): сначала жил в маленькой полутемной комнате, а с 1925 года переехал в бóльшую (в двух других комнатах поселился художник П. А. Мансуров с матерью и сестрой)[331]. По единственной на сегодня версии, именно Мансуров способствовал знакомству Хармса с Клюевым[332]. По нашему мнению, это предположение можно несколько откорректировать: скорее, благодаря знакомству с Клюевым Хармс в одно из своих посещений поэта познакомился с его соседом по квартире Мансуровым.
В записных книжках Хармса имя Мансурова появляется впервые около 31 августа 1925 года («Павел Андреевич Мансуров» — весь текст)[333]. Значительно раньше, между 1 и 4 апреля 1925 года, Клюев сделал памятную запись в маленьком альбомчике Хармса: «Верю, люблю, мужествую. Николай Клюев»[334]. Не исключено, что не является случайным соседство этой записи с другой — записью Э. А. Русаковой[335].
Дело в том, что не позднее второй половины марта 1925 года Хармс познакомился с семейством Русаковых[336], реэмигрантов, в феврале 1919 года вернувшихся в Петроград[337]. 19 марта Хармс намеревался посетить их дом[338] и, по-видимому, тогда (или, по другим сведениям, несколько ранее) увлекся одной из дочерей Русаковых Эстер, ставшей впоследствии его первой женой. Из материалов коллективного Дела П–18232, заведенного в том числе на арестованную 7 сентября 1936 года Э. Русакову, следует, что дом Русаковых, наряду с писателями А. Н. Толстым, К. А. Фединым, переводчиком Д. И. Выгодским и другими известными людьми, посещал также и Клюев[339]. Кажется, что заведение Хармсом альбомчика для памятных записей инициировано совершенно новыми для него, если можно так выразиться, «светскими» впечатлениями от знакомства с более или менее известными людьми, среди которых Клюев занимал едва ли не первенствующее место. По воспоминаниям современников, Клюева, когда он бывал в компаниях, всегда просили почитать стихи, и не исключено, что именно в доме Русаковых в конце марта – начале апреля 1925 года Хармс не только познакомился с Клюевым, но и впервые услышал его стихи в авторском исполнении.
Попытаемся далее проследить возможные (и несомненные, документированные) соприкосновения Клюева и Хармса.
Клюев ко времени знакомства с Хармсом уже был членом Союза поэтов[340]. Хармс же подал заявление о вступлении в Союз только 15 августа 1925 года[341], однако посещал его заседания с более раннего времени: «Документально подтверждается его регулярное присутствие на союзных вечерах с конца мая 1925 г.»[342] Таким образом, Хармс мог быть посетителем I вечера Всероссийского союза поэтов, состоявшегося в библиотеке им. Тургенева (ул. 3 Июля, д. 34) 14 июня 1925 года, на котором среди девятнадцати членов Союза читал свои стихи и Клюев.
В хронологически сбивчивых воспоминаниях Г. Н. Матвеева говорится о посещении Хармсом Клюева, скорее всего, все в том же 1925 году: Даниил заходил к Клюеву, нравились ему чудачества Клюева: чуть не средневековая обстановка, голос и язык ангельский, вид — воды не замутит, но сильно любил посквернословить[343].
Неизвестно, был ли Хармс на гражданской панихиде по Есенину, состоявшейся 29 декабря 1925 года в помещении Союза поэтов на набережной Фонтанки, д. 50 (в ней участвовал Клюев). Однако известен его скорый творческий отклик на гибель Есенина: 14 января 1926 года Хармс написал стихотворение «Вью́шка смерть» с посвящением «Сергею Есенину», где по понятной ассоциации упомянул и Клюева (см. заглавие настоящей статьи). Возможно, Хармс готов был прочитать его на вечере памяти Есенина, организованном совместно Союзом поэтов и Союзом писателей 8 февраля 1926 года в Капелле: здесь одиннадцать членов обоих союзов, в том числе и Клюев, читали свои посвященные памяти Есенина стихи (Клюев читал также стихи самого Есенина). Но, как явствует из письма А. В. Туфанова тогдашнему председателю правления Союза писателей Ф. К. Сологубу, никому из членов объединения «Левый фланг» (куда входил и Хармс) Союза поэтов «не дали ни одного места»[344], поскольку правление Союза отклонило предложенные ими к чтению произведения «как не отвечающие теме вечера»[345]. В стихах представителя «Школы чинарéй
