его внешность, одежду, манеру подавать себя»[356].
«Чудачества Клюева», которые привлекали в поэте Хармса (как писал о том Г. Матвеев: см. выше), были сродни его собственным «чудачествам». Пристальное внимание Хармса именно к этой стороне поведения Клюева характеризуется его рассказом Н. В. Петрову о том, как Хармс однажды наблюдал появление Клюева в баре гостиницы «Европейская». Клюев пришел туда в армяке и валенках, чем вызвал неудовольствие официанта, не желавшего его обслуживать. Тогда Клюев подхватил вдруг проходившую мимо девицу и элегантно сделал с ней несколько па фокстрота. Хармса, по его словам, заворожило мгновенное превращение мужичка в подтянутого элегантного джентльмена[357].
И еще одно свойство Клюева безусловно привлекало в нем Хармса: «Д. Хармс говорил, что Клюев свободно читал по-немецки и в оригинале цитировал „Фауста“ Гёте. Он был совсем не так прост, как это могло показаться при первой встрече»[358].
О прекрасном знании немецкого языка и чтении Клюевым в подлинниках авторов, которых ценил и изучал также и Хармс: Гёте, немецких философов, в том числе Канта и Бёме, — вспоминают многие мемуаристы[359]. И здесь, как и в других случаях, Хармс не мог пройти мимо ситуации преображения простоватого по внешнему виду и манерам Клюева в начитанного и обладающего неординарными познаниями мыслителя: именно такой тип людей стал привлекать его внимание с 1927–1928 годов и из таких людей он составлял свою «коллекцию» «естественных мыслителей» — людей, простоватых (если не диковинных) внешне, но обладающих экзотическими познаниями и склонных к философствованию.
По удивительному стечению обстоятельств Клюев появился в поле зрения Хармса незадолго до того, как творческие поиски начинающего поэта и его единомышленников по организованному тогда объединению «Левый фланг» вывели их к заинтересованному взгляду на народное творчество и, по ассоциации с ним, на творчество Клюева: «Сказки про Колобок есть и малоросс<ийские>, напоминают стихо<творения> Клюева>»[360]. Поэтому уместно соотнесение стихотворений Хармса конца 1925 – начала 1926 года с произведениями Клюева[361].
Замысловатая сила судьбы свела Хармса и Клюева еще один (последний) раз: 9 января 1932 года бюро секции поэтов Союза писателей исключило, помимо прочих, Хармса и Клюева из числа своих членов[362], а 16 января комиссия по перерегистрации подтвердила это исключение[363].
Кусочек хлеба для Хармса
Пожалуй, с 1935 года жизнь Хармса раз и навсегда окрасилась по-настоящему мрачным тоном.
Возможно, такой вехой стала смерть высоко ценимого Хармсом художника Казимира Малевича, — их доброе знакомство продолжалось почти десять лет. На смерть Малевича Хармс написал одно из самых возвышенно-трагических стихотворений, которое прочитал на его панихиде и автограф которого по прочтении положил в гроб Малевича.
Потери с этих пор продолжались беспрестанно.
В 1936 году навсегда уехал в Харьков Александр Введенский — ближайший друг Хармса и более кого-либо ценимый Хармсом поэт. В том же году была арестована (и по общей тогдашней молве — расстреляна) первая жена Хармса Эстер Русакова, с которой он еще незадолго до того встречался и о несчастной судьбе которой, конечно, узнал.
В 1937 году арестован и расстрелян еще один друг Хармса — поэт Николай Олейников.
В 1938 году арестован и отправлен в лагерь другой еще недавно близкий друг Хармса — поэт Николай Заболоцкий.
В октябре 1937 года на общих и закрытых партийных собраниях в Детгизе (единственном издательстве, где уже десять лет публиковались детские книжки Хармса и его произведения в журналах «Ёж» и «Чиж») яростно обсуждалась и осуждалась вредительская работа в издательстве «контрреволюционной группы Маршака» — а Маршак, можно сказать, был «литературным отцом» Хармса, введшим его в детскую литературу и все годы его опекавшим (не говоря уж об их известном соавторстве). В конце концов Маршак в начале 1938 года уехал в Подмосковье и уже больше никогда в Ленинград не возвращался.
Фигурально выражаясь: Хармс неумолимо сиротел.
Его писательская судьба шла по прежней дороге: регулярно и в 1935-м, и в 1936-м, и в последующие годы — вплоть до самой войны — он, как и раньше, систематически печатался в «Чиже», выходили книжки «Плих и Плюх», «Рассказы в картинках» и другие. Был, правда, короткий промежуток после мартовской 1937 года публикации «Песенки» («Из дома вышел человек…»), но уже в конце этого года его печатали в Москве, а со следующего, 1938 года возобновилась работа в «Чиже». Он участвовал в работе Союза писателей, ездил в Москву на общеписательские дискуссии и выступал на них, по поручению ленинградского Дома детской книги сопровождал юных литераторов в поездке по Украине.
В том-то и был драматизм существования Хармса (а мы сегодня говорим именно о нем, но помним о миллионах), что трагическое вплеталось в обыденно текущую повседневность, создавая в восприятии эмоционально впечатлительной натуры писателя адскую атмосферу непрочности, неустойчивости жизни, которая в любое мгновение может бесповоротно рухнуть.
В это время: прежде окрашенные в черный цвет энкавэдэшные машины (их прозвали «черными воронами»), на которых приезжали с обысками и последующими арестами, загримировали под машины, развозившие по ночному городу хлеб. Обычно свежеиспеченный хлеб развозили по булочным именно ночью, и такие машины, с соответствующей надписью «ХЛЕБ», обладали привилегией мчаться по ночному пустому городу без ограничения скорости. Вот наряду с такими настоящими стали по городу стремительно разъезжать, оглушительно скрипя тормозами на поворотах, эти оборотни, под видом хлеба увозившие арестантов в незадолго до того построенное страшилище на проспекте Володарского (потом ему вернут наименование Литейного), в Большой дом. Это был такой кощунственный «жертвенный хлеб», который поглощала властвовавшая чавкающая гидра. Шум времени, в котором тогда довелось выживать Хармсу, был вот таким: оглушительно скрежещущим, дисгармоничным, рвущим нервы.
Последний раз Хармса арестовали 23 августа 1941 года. После нескольких обследований по заключению судебно-психиатрической экспертизы его направили для принудительного лечения в тюремную больницу. В начале февраля 1942 года жена Хармса принесла в тюрьму передачу: маленький пакетик с кусочком хлеба. Ей велено было подождать. Через несколько минут пакетик вернули со словами: «Заключенный Хармс скончался 2 февраля 1942 года».
Мыслящий тростник, или Екклесиаст 1930-х годов
Нынешний читатель Л. С. Липавского (1904–1941), выхватив взглядом из перечня его сочинений наименование: «Исследование ужаса», взглянув на дату написания: 1930-е, да бегло пробежавшись по тексту и углядев суждения о том, что ужас вызывает у человека все, связанное с потерей им индивидуальности (личности), — охотно экстраполирует эти детали на общеизвестные советские реалии и оценит философа как одного из проницательных оппозиционных мыслителей того времени.
Между тем непредубежденное прочтение всего сохранившегося литературного наследия писателя неизбежно выявит мизерность сопряжения его суждений с повседневной социальной реальностью, и что в тех случаях, когда он
