критике общепринятой логикой положения Липавского о селективности любви: «Ее требования таковы: получить себе как любовницу или жену здоровую особь — с плотными и не слишком тощими ногами и грудями, с более или менее правильным изгибом тела и целыми передними зубами. Хочется еще, чтобы от нее не шел гнилой запах. Этого достаточно, чтобы возникло желание телесного сочетания» (182).
За вненаучностью сочинений Липавского безусловно ощущается познание разнообразных философских и естественно-научных концепций[378]. Прежде всего и более всего, это теория относительности А. Эйнштейна. Можно сказать, что, как ни парадоксально это звучит, все сочинения Липавского представляют собой возведенную им в абсолют тотальную реализацию теории относительности[379]: в его представлении, в мире нет ничего абсолютного, есть только отношения (разность) вещей, предметов, явлений, качеств, и только из соотношения все они — вещи, предметы, явления, качества — приобретают свою существенность. Формула теории относительности Липавского: «Существовать — это значит просто отличаться» (373; см. также 110).
Помимо прямых указаний на знакомство с сочинениями З. Фрейда (С. 367)[380], над многими текстами Липавского витает его тень[381]: интерпретация снов, констатация страха, вызываемого женскими ногами и вообще самостоятельным существованием отдельных членов живого существа — все это параллель фрейдовским психоаналитическим интерпретациям. Но Липавский низводит их едва ли не до уничтожения — не принцип наслаждения и утверждения своего «Я», по Липавскому, в основе полового влечения: «Половое влечение — это стремление к деиндивидуализации, стремление избавиться от аберрации индивидуальности. Поэтому: <…> 3) половое чувство — это просто чувство; 4) половые органы — это просто органы (неспециализировавшиеся; поэтому низшие, в особенности морские животные, чем-то неприличны)» (103–104).
Микроанализ произведений Липавского даст возможность соположить его теории с трудами, например, А. Бергсона, О. Шпенглера, М. Хайдеггера[382], гипотезами о возникновении мира и зарождении жизни[383] в трудах Л. Пастера, К. С. Мережковского, А. И. Опарина. Но всякий раз это соположение будет указывать (употребим понятие Липавского) на разность, отличие и, значит, самостоятельность существования его постулатов.
В «Разговорах» Липавского есть один фрагмент, в котором мне хочется видеть ключ не только ко всем его умозрительным построениям, но и к самому мироощущению. Это рассуждения о шахматной доске: «…она представляет особый замкнутый мир, вариантный нашему миру. Так же есть в ней время, но свое; пространство, предметы, сопротивление — все свое. Там механика, точная и не худшая, чем наша, которую изучаем на земле и на небе. И с этим особым миром можно проделать решающий опыт: дематериализовать его.
Начать с того, что видимые фигуры заменить тем, что они на самом деле есть, силовыми линиями на доске. Затем разрезать шахматную доску на поля, составить колоду, разыграть шахматную партию в карты. Затем заменить эту колоду подобранной по соответствующей системе таблицей знаков; превратить ее в одну формулу, в которой при изменении одного знака претерпевают изменения все. Обозначить конечный вид этой формулы, то, что зовется в партии матом, и вывести законы преобразования формулы из начального вида в конечный.
Так один из миров превратится в саморазворачивающийся рассказ неизвестно о чем» (412–413).
Подобно описанной операции с шахматной доской, Липавский осуществлял интеллектуальную дематериализацию (деиндивидуализацию) мира и готов был превратить ее из частной в тотальную.
Но перспектива выполнения такой задача приводила его в ужас.
Сознание того, что мир представляет собой неисчислимое множество частных миров, которые создаются ежесекундно (стоит проткнуть иглой яблоко — и это уже новый мир), и, следовательно, задача его классификации должна быть уподоблена работе вечного двигателя; неукротимая, «ужасная, плюющая на все непристойная живучесть» (186) окружающего мира; безрассудное стремление «человеческого кристалла» (То же) к индивидуализации и самосохранению («Почти все переполнены паразитами, недоразвиты, разнообразно искривлены, ободраны, подточены недоеданием или постоянным раздражением, изуродованы и отуплены, в их жилах течет отравленная кровь» — 182)[384] — все это вызывало у Липавского едва ли не вскрик негодования: «Невероятно огромное пространство мира — оскорбление» (178).
Это была его личная драма, которая осознавалась им как «Невообразимая жестокость жизни» (89)[385].
Поэзия вечной гормонии
Когда Лермонтов равнял мужской род с женским («Тучки небесные, вечные странники…»), он, кажется, таким образом волюнтаристски отменял грамматическую категорию рода во имя сложившегося у него поэтического образа.
Не то у Н. М. Олейникова и поэтов его круга (А. И. Введенского и Д. И. Хармса). Для них разделение в языке мужского/женского — отражение той деформации, которую претерпели эти, прежде нераздельные, категории в процессе становления земного мира. Их поэзия — воссоздание (у Олейникова в особенности целенаправленное) утраченного человечеством в доисторическую эпоху единства.
Поэтому у Олейникова не случайно смешение/смещение категории рода:
— Ура, виват, Лидочка, Ваше превосходительство мой![386]
или:
Жареная рыбка,
Дорогой карась… (55)
Поэзия Олейникова сложена из череды традиционных эротических образов, известных по мифологии или фольклору.
Рыба, с которой связан мотив повышенной плодовитости (см. выше) и жаргонный эротизм «жарить», а также:
…ваш рыбий глаз (55);
И если я — судак. (124)
Цветок, с сопутствующими деталями: пестик/тычинка —
Побледнел, подурнел, похудел,
Как бледнеть могут только цветы! (53)
Ты цветок! Тебе нужно полнеть,
Осыпаться пыльцой и для женщин цвести… (53)
Из наших объятий цветок вырастает
По имени Наша Любовь. (114)
Алмаз, как частный случай скрываемой драгоценности —
…под модным покроем
Горит вожделенья алмаз. (114)
Мед —
Быть может, в сосуде появится мед.
Но мышцы своей мне красотка, увы, не дает, —
И снова в сосуде отсутствует мед. (133)
Ключ, и связанный с ним мотив отпирания ворот —
Дайте ключ времен Батыя
К отысканию путей!
И, решетку распирая,
Отворивши ворота,
Он заходит в двери рая,
Позабыв свои лета… (189)
Нуль, круг —
О вы, нули мои и нолики,
Я вас любил, я вас люблю!
Скорей лечитесь, меланхолики,
Прикосновением к нулю! (161)
И особенно:
Тебя пошляк дрожащею рукой разламывает. Он спешит.
Ему не терпится. Его кольцо твое страшит,
И дырка знаменитая
Его томит, как тайна нераскрытая… (105)
Степень шероховатой осязаемости и влажной теплоты эротического у Олейникова определяется насыщенностью его текстов реальными адресатами,
