употребляет понятие «современность», имеется в виду совершенно иное пространство, нежели то, которое составляла непосредственно сопутствовавшая Липавскому повседневная советская жизнь. Свой путь в это пространство он обозначил как выход за пределы «обычного здравого смысла»[364].
Философствование свойственно было Липавскому с отрочества. Уже в отзыве Л. В. Георга, преподавателя русского языка Петроградской гимназии В. К. Иванова, учрежденной Л. Д. Лентовской, за 1917/18 учебный год отмечалось: «Липавский. Мальчик-философ. Умница. Громадная духовная взрослость при маленьком теле и малых летах вызыв<ает> его большую нервность. Лучший ученик гимназии»[365]. В первом полугодии следующего учебного года тот же Георг писал: «Липавский. Чрезвыч<айно> интеллигентный мальчик. В этом году стал еще привлекательнее, чем в прошлом, — стал душевно-теплее, нежнее и поэтичнее — это буквально — он одарен к поэзии. Ярко выраженный гуманитарный тип. Товарищами любим и уважаем. Большая внутренняя работа приводит его за последнее время к пессимизму (теоретически), но уверенность его в собств<енных> творч<еских> силах, спокойная и добродушная, уводит его к артистизму, который поможет ему пережить кризис. От эрудиции не по летам он уже устает, у него теперь просыпается интерес к самой жизни»[366]. По окончании учебы в 1921 году[367] появилась первая литературная публикация Липавского: «Диалогическая поэма»[368] — своеобразная рецепция платоновских представлений о душе, написанная в диалогической форме, которая, как легко увидеть, стала излюбленным творческим жанром Липавского (и его друзей). В следующем году были напечатаны еще два его стихотворения[369]. По воспоминаниям Я. Друскина, в 1923 году Липавский «перестал писать стихи»[370].
Он учился на философском отделении факультета общественных наук Петроградского университета, параллельно посещая лекции по санскриту в Институте живых восточных языков. По-видимому, в 1923 году, уклонившись от предложения осудить высланного из России в ноябре 1922 года своего учителя, философа Н. О. Лосского, Липавский был вынужден оставить университет. Он работал преподавателем обществоведения в ленинградских школах, воспитателем в школе для трудновоспитуемых детей, четыре года — редактором Ленинградского отделения Госиздата, откуда был уволен, как можно предположить, в 1932 году, после того как И. Л. Андроников на следствии по делу Хармса, Введенского и других дал показания о тесной дружбе Липавского с подследственными[371]. С 1926 года под псевдонимом Л. Савельев появляются его книги на историко-революционную тематику для детей (об Октябрьской революции), о происхождении жизни на земле («Следы на камне». Л., 1936). Он начинал писать для детей книгу по физиологии, но эта работа была прервана Великой Отечественной войной, когда он был зачислен в части ПВО Балтийского флота. В ноябре 1941 года под Петергофом Липавский погиб[372].
По-видимому, после увольнения со службы в издательстве Липавский стал систематически заниматься теми исследованиями, которые в разной форме воплотились в его философских и языковедческих текстах. Одной из ипостасей такой работы явились «Разговоры» — в излюбленной им диалогической форме на протяжении лета 1933 — осени 1934 года он вовлекал своих друзей в обсуждение того множества вопросов, которые, как очевидно, занимали не только его одного[373], в результате чего многие темы и сюжеты этих бесед не только впрямую (как в произведениях Друскина), но и опосредованно отразились в сочинениях его собеседников[374].
Липавский был страстным классификатором. Поле для такой классификаторской деятельности в его представлении было абсолютно безграничным и сама эта безграничность точно так же подлежала интерпретации и классификации: он намеревался «объяснить видимую картину мира» (115) и исследовать (назвать) «мир, которому нет названия» (18). О масштабе поставленной себе Липавским задачи свидетельствует текст, не имеющий у него заглавия: <«Определенное (качество, характер изменения, постоянство или изменяемость…»> — своеобразный компендиум всех тем, о которых он собирался писать, конспект будущего собрания сочинений.
В мире живого, относящегося к человеческому существованию, он исследовал:
типы любви («О телесном сочетании») и даже предложил несколько возможных схем измерения разных степеней этого чувства (158–160);
вариации и формы ужаса (страха) («Исследование ужаса») и причины, вызывающие его (20–40)[375];
классифицировал состояния (377–378, 399) и намеревался осуществить классификацию чувств (398) и построить «дерево» настроений (391).
В мире живой природы, которому он дал наименование «соседнего», сосуществующего наряду с миром людей, но по своим, пока неведомым, законам, он хотел изучить:
«как чувствует мир дерево, коралл, медуза, рыба, червь, младенец во чреве матери, составить для каждого из них язык» (401) и утверждал присутствие «сладострастия» у идущей на нерест рыбы (169).
В непредметном (тоже «соседнем») мире он предполагал также наличие особых способов и свойств самостоятельного существования; его, например, интересовало: «…вот душа круга встречается с душой треугольника, у них завязывается разговор. О чем они могут говорить, что они могут сообщить друг другу?» (19)
Точно так же и языковые процессы в своей «Теории слов» он исследовал, исходя из презумпции наличия самостоятельной жизни слов, интерпретируя их, эти процессы, в универсальных категориях «существования»: «сто родоначальников дали жизнь бесчисленному ныне населению языка» (214); для образования некоторых слов «языку приходится прибегать к обходным путям, так сказать, к хитрости» (253); возникновение пола (рода) у слов Липавский описывает буквально по платоновскому «Пиру»: первоначально отсутствовало такое разделение, затем выделились активный (мужской) и пассивный (женский) типы, но сохранился и исходный — средний — род (231)[376].
Именно в связи с «Теорией слов» Липавский дал трактовку своего «метода», которая может служить универсальной характеристикой всех его сочинений: «Я не рассчитываю, что моя теория может быть признана. Она противоречит не каким-либо законам, а, что хуже, самому стилю современной науки, негласным правилам, управляющим ее нынешним ходом» (324). И далее: «Я не верю, что для того, чтобы понять мир, нужно читать философские книги или заниматься в физической лаборатории. Мир, очевидно, устроен так, что его суть сквозит в любом его кусочке» (326)[377]. И наконец, еще одно принципиальное положение: «…не надо гоняться за доказательствами. Это только иллюзия, достоверность от них не увеличивается. В самом деле, что такое доказательство? „То, что я говорю, вполне соответствует тому, что вы признали за правильное прежде“. Но это прежде признанное совсем недостоверно и новое может ему противоречить. Лучше сказать: „Я вникнул и увидел, что это так; вникните и вы“» (369).
С точки зрения даже не строго научной, но житейского «здравого смысла» (см. выше) легче всего поддаются ревизии положения, сформулированные и схематически изображенные Липавским в работе «О телесном сочетании» (148–188): почему в браке больше уважения, чем у любовников; почему раньше (когда?) в мужской дружбе была нежность, а теперь ее нет; почему в любви к отцу меньше нежности, чем в любви к матери?.. Так же податливы
