не обратить внимания на, скажем так, собственно проблематику рассказа. Ее отражениями у Хармса являются, возможно: во-первых, миниатюра под заглавием «Басня», начинающаяся: «Один человек небольшого роста сказал: „Я согласен на всё, только бы быть хоть капельку повыше“. Только он это сказал, как смотрит — стоит перед ним волчебница…» Ну и так далее. Во-вторых, драматическая миниатюра, имеющая заглавие: «Разница в росте мужа и жены». В-третьих, серия шуточных рисунков Хармса, которые изображают его друзей — идущую под руку семейную пару: высокую Т. А. Мейер и маленького, едва ей по локоть, Л. С. Липавского[394].
Наконец, исследовательница Н. В. Барковская написала о сопряжении цикла «Случаи» Хармса с «Книгой сказок» Сологуба[395], а в монографии М. М. Павловой «Писатель-инспектор: Федор Сологуб и Ф. К. Тетерников» эти наблюдения были развиты и дополнены[396].
Тему интереса Хармса к творчеству Сологуба должен венчать составленный Хармсом своеобразный проспект, как можно предполагать, многотомной антологии русской литературы, в которую, наряду с другими, он включил «Избранное» Сологуба[397].
Тот, кто пожелает углубиться в тему, о которой я сейчас говорю, — «Хармс и Сологуб», — не должен будет миновать и одного поразительного этического совпадения: проповедовавшегося обоими писателями сходного отношения к детям. Приведу лишь несколько цитат.
«Не могу понять двух вещей на свете <…>, как могут люди восхищаться солнцем и умиляться над детьми»; «Иметь детей хотят только тупые ограниченные люди»; «Человек, который выявил себя в своей жизни во всей полноте, законченно проявил свою личность, не может любить детей или желать ребенка. Его круг закончен, к ребенку он отнесется только враждебно»; «Я знаю, как их заставить плакать в три ручья. Буквально в три ручья…» и так далее. Так говорил Сологуб[398].
«Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать»; «Вот <…> дети. О них говорят, что они невинны. А я считаю, что они, может быть, и невинны, да только уж больно омерзительны, в особенности когда пляшут. Я всегда ухожу оттудова, где есть дети»; «О детях я точно знаю, что их не надо вовсе пеленать, их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей. А чтобы из ямы не шла вонь разложения, ее можно каждую неделю заливать негашеной известью»… и так далее. Так писал Хармс[399].
Как ни удивительно, фоном этих высказываний являются — тоже почти идентичные — воспоминания современников о ласковом обращении и Сологуба и Хармса с детьми.
Таким образом, очевидно, что первоначальные наброски темы «Хармс и Сологуб» уже существуют в исследовательской литературе, а неприятная перспектива углубления в эту тему, имея в виду неизбежную интерпретацию этически болезненного материала, побуждает меня ограничиться уже сказанным.
Перехожу к другой паре персонажей своего доклада: Сологуб↔Зощенко.
Не могу что-либо содержательное сообщить об интересе Сологуба к Зощенко. Летом 1923 года Сологуб приглашал Зощенко к себе (повод неизвестен), но, по сведениям жены приглашенного, Зощенко «не пошел». Они могли, конечно, встречаться в Союзе писателей: например, 10 июня 1925 года на секции критиков и историков литературы И. А. Груздев выступал с докладом о Зощенко и современной литературе. Но сведения об их прямых контактах мной не обнаружены. О мнении Сологуба по поводу литературного таланта Зощенко можно судить по единственному высказыванию на эту тему, зафиксированному В. В. Смиренским: «<Зощенко> идет по линии великой русской литературы от Марлинского, Сенкевича, Маркевича — вплоть до Лейкина… Причем такие писатели — как Толстой Лев — и Достоевский — разумеется, совсем от этой линии в стороне»[400]. И без пространного комментария очевидно, какое место Сологуб отвел Зощенко в иерархии русских писателей.
Еще меньше имеется сведений для суждения о том, какое место в истории литературы, в свою очередь, отводил Сологубу Зощенко. Известно только, что в 1919 году Зощенко работал над книгой «На переломе», в которой намеревался подвергнуть ревизии «умирающую литературу» (его выражение) 1900–1910-х годов, — тогда он с пристрастием читал статью Л. Я. Гуревич «Оторванные души (о Леониде Андрееве и Федоре Сологубе)» в ее книге «Литература и эстетика. Критические этюды» (сохранилась с пометами Зощенко в его библиотеке).
Так что и об этой паре персонажей своего доклада мне сказать нечего.
Перейду, наконец, к третьей: Зощенко↔Хармс.
Не стану превращать свой доклад в пародию и умствовать по поводу того, что, по сведениям художника Б. Ф. Семенова (сотрудничавшего с обоими писателями), Зощенко любил детское стихотворение Хармса 1939 года «Бульдог и таксик» («Над косточкой сидит бульдог…»). Ничего больше насчет интереса Зощенко к Хармсу мне неизвестно, так что и говорить об этом больше нечего. Отмечу только, что Зощенко в 1930-е годы стал писать рассказы для детей и иной раз печатался в тех же детских журналах, что и Хармс. Например, в третьем номере журнала «Чиж» за 1937 год, где была напечатана приснопамятная «Песенка» Хармса («Из дома вышел человек…»), напечатан рассказ Зощенко «Глупая история» — такое совпадение. Действительно «глупая история» с политизацией цензурой содержания невинного стихотворения Хармса и с последовавшим на некоторое время отлучением писателя от публикаций не могла не быть известной Зощенко, поскольку стала тогда, так сказать, новостью дня.
Значительно больше можно сказать о заинтересованном, на мой взгляд, чтении Хармсом произведений Зощенко.
Начать с того, что в конце декабря 1929 года в записной книжке Хармса отмечен, по-видимому, библиотечный шифр неназванной книги Зощенко[401]. В сентябре 1934 года Хармс пишет для себя памятку о необходимости среди прочих книг прочитать к 1 октября «Избранное» Зощенко[402]. Он, безусловно, читал и «Возвращенную молодость» Зощенко, печатавшуюся в июне – августе 1933 года в «Звезде»: упоминание этого произведения находим в письме Хармса конца 1933 года к актрисе К. Пугачевой[403].
Стоит перечислить заглавия рассказов и фельетонов Зощенко 1925–1930 годов: «Уличное происшествие», «Несчастный случай», «Мелкое происшествие», «Веселенькая история», «Шапка», «Необыкновенная история» и так далее и тому подобное (всего более 20 вариантов) и сравнить их с заголовками произведений Хармса 1934–1940 годов (обращаю внимание на эту хронологическую последовательность): «Происшествие на улице», «Случай с моей женой», «История», «Шапка», «Исторический эпизод», целый цикл «Случаи» и тому подобное (около 20 вариантов), — чтоб задуматься о том, насколько случайны эти подобия и нет ли здесь следов внимательного чтения Хармсом произведений Зощенко.
Наконец, нельзя не обратить внимания на сходство концовок некоторых рассказов Хармса с тем же элементом у Зощенко, когда тот описывает различные происшествия. Например. «Толпа стала редеть. Так и разошлись» («Уличное происшествие»); «После этого народ стал спокойно расходиться» («Научное явление») — это у Зощенко. «И действительно командир полка
