утонул. Народ начал расходиться» («На набережной нашей реки…»); «Толпа, удовлетворив свои страсти, — расходится» («Суд Линча») — это Хармс. Вот как заканчивается повесть Зощенко «Возвращенная молодость»: «Я не хочу больше думать. И на этом прерываю свою повесть». А вот окончание повести Хармса «Старуха»: «На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась».
Следовало бы сопоставить не только заглавие «Голубой книги» Зощенко (1934 год) с «Голубой тетрадью» Хармса (1936–1937 годы), но и самую их структуру и содержание: и там и здесь тексты представляют собой пронумерованные назидательные рассуждения на ту или иную житейскую тему, комментируемые далее конкретными историями из жизни, — разумеется, у Хармса все минимализировано.
Из сказанного следует, что в обозначенном направлении исследователя могут ожидать содержательные находки для полезных историко-литературных интерпретаций.
Я же на эту тему больше ничего не скажу.
Мне представляется интереснее перейти наконец от перечисления того, о чем не будет речи в настоящем докладе, к сюжету, которому мой доклад посвящен. В нем, в этом сюжете, удивительным образом оказались объединены все три персонажа: Сологуб, Хармс и Зощенко.
Итак. В самом начале 1980-х годов инженер Светозар Шишман записывал воспоминания разных людей, жизненные пути которых так или иначе пересекались с Хармсом, — они были друзьями или знакомыми родителей Шишмана, в 1931 году окончивших курсы искусствоведения при Институте истории искусств (слушателем этих курсов был и Хармс). В числе информантов Николай и Лидия Чуковские, Е. К. Лившиц, Т. Г. Габбе, А. И. Порет и другие. Из этих записей Шишман составил книгу «Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях», вышедшую уже после смерти автора в 1991 году. В качестве источника записи Шишмана не более (но и не менее) достоверны, чем любые другие книги подобного жанра.
Среди прочего Шишман приводит несколько рассказов художницы Порет. Вот что рассказала Порет Шишману на интересующую нас тему:
— Алиса Ивановна, а встречались ли у вас дома Хармс и Зощенко?
— Встречались. И не раз. Вот за этим круглым столом, но не здесь, а в Ленинграде <разговор происходил в Москве, куда Порет переехала после войны. — В. С.> на Спасской, но никаких литературных споров, да и вообще профессиональных разговоров между ними не было.
Алиса Ивановна задумалась, потом внимательно посмотрела на меня, и я почувствовал, что та где-то махнула рукой в глубине души.
— Как-то вечером пришел ко мне Даня, а мы с Михаилом Михайловичем пили чай. Я потянулась за чашкой, но Даниил Иванович замахал руками, сел на краешек дивана и достал из кармана книжку: «Спасибо, Алиса, я только что выпил несколько стаканов и посижу так просто».
— А по глазам вижу, — продолжает рассказ Алиса Ивановна, — что Даниил Иванович есть очень хочет, но звать к столу больше не стала. Посидели молча. Зощенко вскоре ушел. Тут Даня и разговорился: «Алиса, ты меня прости, но я не могу в таком узком кругу сидеть за одним столом с человеком, которому я не доверяю».
«Почему, Даня?»
«А разве ты не знаешь его юмореску о Федоре Сологубе и подписанную им коллективную здравицу каналу?»
— Вы об этом знаете, Алиса Ивановна?
— Знаю.
Далее Шишман передает непрямой речью, как можно судить из последующего, изложение рассказа Хармса (если это не имитация Шишмана) о перипетиях попыток Сологуба выехать с женой, Анастасией Чеботаревской, за границу, о гибели затем в ноябре 1921 года Чеботаревской, безрезультатных тогдашних поисках погибшей и обнаружении ее тела весной 1922 года. Следующий фрагмент рассказа повествует об открытии в июне 1933 года Беломоро-Балтийского канала имени И. В. Сталина и агитационной поездке по нему в августе того же года группы писателей. В этой поездке и в написании книги о ней участвовал и Зощенко.
Рассказ Порет заканчивается следующим образом:
«Ты понимаешь, Алиса, почему я не хочу садиться с твоим приятелем за один стол», — пояснил Даня.
— Я не поняла его, да и не придала тогда словам Хармса большого значения. Но должен ли влиять один поступок на отношение к человеку и его творчеству?[404]
Прежде всего надо локализовать во времени описываемую встречу Хармса и Зощенко у Порет. Она состоялась, по-видимому, между сентябрем 1933 и сентябрем 1934 года. Первая дата мотивирована возвращением Зощенко из поездки по каналу; вторая — прекращением после сентября 1934 года регулярного общения Хармса с Порет.
Самым простым в комментировании интересующего нас рассказа является сюжет с поездкой Зощенко на Беломоро-Балтийский канал.
Действительно, после открытия построенного заключенными канала в июне 1933 года властями была подобрана группа писателей, которые с 18 по 23 августа проехали по нему с заданием собрать материал для будущей пропагандистской книги. В числе назначенных пропагандистов был Зощенко. (Отметим, что в это время бухгалтером на канале работал Борис Владимирович Кербиц, арестованный брат жены Зощенко.) По возвращении из поездки, 5 сентября 1933 года, Зощенко выступил в «Литературном Ленинграде» с материалом под заглавием «Возвращенная молодость», в котором среди прочего отметил: «Прежде всего, это очень красиво и грандиозно. Канал чрезвычайно декоративен»[405]. В мае 1934 года вышла коллективная книга, где, наряду с произведениями еще нескольких авторов, прославлявших созидательный труд советских заключенных, была опубликована «История одной перековки» Зощенко — произведение, посвященное истории трудового перевоспитания одного из каналармейцев, как называли заключенных — строителей канала[406]. Напомню, что, помимо прочего, болезненная реакция Хармса на деятельное участие Зощенко в пропаганде подневольного труда заключенных мотивировалась, конечно, еще и тем, что Хармс незадолго до того счастливо избег подобной участи каналармейца, а отделался, после отсидки в Доме предварительного заключения, почти полугодовой высылкой в Курск, из которой вернулся в Ленинград в ноябре 1932 года.
Загадочным представлялось утверждение, что Зощенко написал юмористический рассказ, сюжетом которого являлась история гибели Чеботаревской и последующего обнаружения ее трупа. Ни в каких иных воспоминаниях или исследованиях биографии и творчества Зощенко мне не удавалось до некоторого времени встретить упоминаний о таком его произведении. Между тем, судя по контексту, все трое имели представление, о каком рассказе Зощенко идет речь: Порет не спрашивает Хармса, что он имеет в виду, и Шишман не просит у Порет соответствующих разъяснений.
Уже грустя от унылой перспективы перечитывать подряд все написанное Зощенко после марта 1922 года (времени обнаружения тела утопленницы Чеботаревской; а надо сказать, что исчерпывающе полного собрания сочинений Зощенко до сих пор не существует), я читал посмертно изданную в 1991 году вдовой Ц. С. Вольпе (он умер, по официальной версии, вблизи Ленинграда осенью 1941 года) книгу «Искусство непохожести: Бенедикт Лившиц. Александр Грин. Андрей Белый. Борис Житков. Михаил Зощенко». Вернее, не всю ее, а вошедшую в этот
