о том, что, по многочисленным воспоминаниям современников, отношения в семье Сологуба — Чеботаревской были идиллические (именно так описаны и отношения супругов в «Даме с цветами» Зощенко).
Я миную в этом сопоставлении дату трагического происшествия с Чеботаревской — 23 сентября, — с которой поразительным образом почти совпадает дата публикации рассказа Зощенко (напомню: 22 сентября 1929 года). Не думаю, что Зощенко хотел таким (мягко скажем: своеобразным) способом отметить восьмую годовщину гибели жены Сологуба. Скорее, это совпадение — один из тех знаков судьбы, которые она подает иной раз, но значение их адресатом часто остается неосмысленным.
Таким образом, по-видимому, еще раз подтверждаются неоднократные признания Зощенко в том, что он не выдумывает сюжеты своих рассказов, а превращает в них реальные случаи[415].
Но почему именно в сентябре 1929 года всплыла в сознании Зощенко драматическая история семьи Сологуба — Чеботаревской и для чего ему понадобилось превращать ее в рассказ «Дама с цветами»?
Полагаю, что этим рассказом он посылал нескольким адресатам сигнал о своей благонадежности.
Сначала назовем адресаты.
Определяющей чертой инженера Николая Николаевича Горбатова Зощенко делает его склонность к мистицизму — напомню уже процитированную выше автохарактеристику персонажа: «<…> мне, — говорит, — доступно понимание многих мистических и отвлеченных картин моего детства»; это одна из возможных причин самоубийства героини: «<…> может быть, он заморочил ей голову своей мистикой»; желание инженера найти ее тело мотивируется необходимостью «<…> захоронить ее в приличной могилке и на ту могилку каждую субботу ходить, чтобы с ней духовно общаться и иметь с ней потусторонние разговоры». Думаю, те, кто знакомы с полемической литературой о Сологубе, уже мысленно соотнесли слова о склонности героя Зощенко к мистицизму и могильной тематике с третьей сказкой из цикла «Русские сказки» М. Горького, опубликованной в 1912 году, — она явилась, по существу, пасквилем на Сологуба и Чеботаревскую, фигурирующих у Горького под именами поэта Смертяшкина (псевдоним), прославившегося «глубокой могильностью своих настроений», и его жены Заваляшкиной. Вообще же имя Сологуба для Горького было именем нарицательным (и так не раз фигурировало в его переписке) для обозначения глубоко пессимистического отношения к жизни.
Зощенко был совершенно того же мнения: «Советский писатель, избравший даже сатирический жанр, должен воспринимать жизнь оптимистически, то есть он должен обладать тем мужественным восприятием вещей, при котором преобладают положительные представления…
И литератор, не сумевший расстаться с прежним интеллигентским мировоззрением, не сумевший избавиться от привычного скептического восприятия жизни, непременно будет терпеть поражения»[416]. Так писал Зощенко в 1938 году. Но это его мнение не было привнесенным тогдашним идеологическим регламентом — так думал Зощенко еще в 1919 году, когда работал над выше названной книгой «На переломе» — критической историей русской литературы 1900–1910-х годов. Уже тогда с этих позиций он намеревался обвинить в пессимизме и «упадничестве» современную ему литературу в лице конкретных писателей «болезненного кризиса» — М. П. Арцыбашева, Б. К. Зайцева, З. Н. Гиппиус, А. А. Блока, И. Северянина и других.
Горький покровительствовал Зощенко с самого начала литературной деятельности последнего, с тех пор, как Зощенко в 1919 году пришел в студию издательства «Всемирная литература», возглавлявшегося Горьким. Горькому Зощенко стал давать все свои новые вещи, ловил и в дневниках фиксировал каждое его мнение. А Горький, судя по этим дневниковым записям, был в восхищении от того, что Зощенко писал. Летом 1923 года при посредничестве Горького впервые в истории советской литературы публикуется в переводе на иностранный язык произведение советского писателя: это был рассказ Зощенко «Виктория Казимировна», напечатанный по-французски в Бельгии. Когда в 1930 году Зощенко пытались уплотнить, он именно к Горькому, как главному своему покровителю (в Сорренто!), написал жалобное письмо, и Горький действительно заступился за своего подопечного и помог ему избежать уплотнения. Примеры активного покровительства, оказывавшегося Горьким Зощенко, можно еще умножить.
Вследствие сказанного полагаю, что рассказом «Дама с цветами» важный для себя сигнал о благонадежности Зощенко посылал своему покровителю Горькому[417].
Далее. Выше уже было отмечено, что рассказ Зощенко напечатан в органе издательства газеты «Правда» — журнале «Прожектор». Думаю, что вторым, так сказать, коллективным адресатом своеобразного послания Зощенко о своей благонадежности была собственно партийная коммунистическая власть.
Редкое в репертуаре Зощенко-рассказчика произведение «на серьезную тему» (так он сам его с первых строк аттестует) настолько невелико, что несколько злободневных политических реалий торчат из него, как намеренно расставленные сигнальные фонарики.
Начать с социальной принадлежности главного героя, которую Зощенко всякий раз при его упоминании прилагает к фамилии Горбатова или просто заменяет ею его фамилию. Это инженер — фигура в тогдашней идеологической риторике очень актуальная. Всего год назад состоялся первый крупный политический процесс по делу о вредительстве на рудниках (так называемое Шахтинское дело), по которому проходили пятьдесят три подсудимых из «вредительских центров» не только Шахтинского округа Донбаса, но и Харькова и Москвы. Большинством подсудимых были так называемые спецы — инженеры и техники. Благодаря развернутой вокруг этого дела пропаганде в обществе усугубилось подозрительное отношение к инженерам, вообще специалистам-профессионалам, которое имело совершенно официальное наименование «спецеедства». Явление спецеедства стало на предприятиях СССР настолько распространенным и агрессивным, что в резолюции объединенного апрельского 1928 года Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) его пришлось осадить и сказать о необходимости борьбы со спецеедством, «которая должна и впредь вестись со всей последовательностью и твердостью»[418]. Вот из этой-то актуальной политической риторики и возникает в речи зощенковского героя следующее: <…> я, — говорит, — не могу удовлетвориться той грубой действительностью, спецеедством <…>». Показательно, что в 1934 году, при переиздании рассказа, когда этот термин (и явление) перестали быть актуальными, Зощенко слово «спецеедство» убрал, а приведенную выше тираду инженера переписал по-новому.
Как будто опасаясь за то, что политическая актуальность его рассказа не будет учтена и оценена читателем, Зощенко все время возвращается к важному для него обстоятельству и поясняет: «Конечно, я не стал бы затруднять современного читателя таким не слишком бравурным рассказом, но уж очень, знаете, ответственная современная темка. Насчет материализма». Как мы помним, основной, так сказать, идеологической характеристикой инженера Горбатова является его увлеченность мистикой, вера в возможность потустороннего общения, в идеальное. Зощенко это категорически отвергает: «<…> всякая мистика, всякая идеалистика, разная неземная любовь и так далее и тому подобное есть форменная брехня и ерундистика». Чуть только Зощенко не сказал: «и опиум для народа». И это было бы совершенно к месту: тирада против идеализма и мистики (как и весь пафос их развенчания в рассказе Зощенко) отчетливо корреспондирует с принятым весной того года жестким законом «О религиозных объединениях», которым устанавливался запрет какой-либо литературно-общественной и благотворительной деятельности церкви, а религиозная пропаганда объявлялась государственным преступлением.
Буквально
