в следующем абзаце рассказа Зощенко вводит еще одну актуальную политическую реалию: «Может быть, это чересчур грустным покажется некоторым отсталым интеллигентам и академикам, может быть, они через это обратно заскулят, но, поскуливши, пущай окинут взором свою прошедшую жизнь и тогда увидят, сколько всего они накрутили на себя лишнего». С какой стати сюда забрели «академики»? А дело в том, что с мая 1928 года под давлением партийной власти началось выдвижение кандидатов в члены Академии наук СССР. Несмотря на это давление, 12 января 1929 года общее собрание АН прошло не по заданному академикам сценарию. Тогда была развернута кампания по дискредитации АН, в которой участвовали (разумеется, по команде власти) даже рабочие завода «Красный треугольник», Балтийского завода и других промышленных предприятий, печать была наводнена осуждающими академиков статьями, а в саму академию направили комиссию по чистке. Пассаж об отсталых интеллигентах и академиках в рассказе Зощенко был, как видим, в русле еще одной актуальной политической реалии.
Таким образом, рассказом «Дама с цветами», опубликованным 22 сентября 1929 года, Зощенко, на мой взгляд, акцентированно заявлял о верном понимании им актуальных идеологических задач времени и о своей активной и благонадежной социальной позиции.
Осталось ответить на вопрос, зачем ему понадобилось возвестить об этом именно в сентябре 1929 года?
Дело, по-моему, вот в чем.
26 августа 1929 года в «Литературной газете» на первой полосе под заглавием «Недопустимые явления» появилась заметка, в которой среди прочего было сказано: «Особым успехом обычно пользуется у эмиграции творчество Булгакова, Зощенко, Пильняка и др. Мы не понимаем, как может случиться, что советские литераторы, чьи произведения перепечатываются белогвардейской прессой, ни разу не удосужились выразить по этому поводу свой протест». Далее следовали еще несколько риторических вопросов, в том числе: как могли Пильняк и Замятин напечатать свои произведения у «эмигрантской эсеровщины»?[419] В тот же день под заглавием «И нашим и вашим» заметка была перепечатана вечерним выпуском «Красной газеты» в Ленинграде. 31 августа в той же «Красной газете» началась (с продолжением) публикация статьи М. Чумандрина «Итак, что же такое Союз писателей?». Здесь говорилось: «Разоблачить чуждую, враждебную тенденцию, выявить врага и обрушиться на контрреволюционеров, да ведь это почетнейший долг перед лицом рабочего класса!»[420] Так началась кампания. Из первоначально прозвучавших объектов будущей травли отсеяли Булгакова и Зощенко — остались Замятин и Пильняк, председатели, соответственно, ленинградской и московской писательских организаций. Но Зощенко не мог чувствовать себя в безопасности: и потому, что его фамилия уже прозвучала в угрожающем контексте, и потому, что единственным обвинением, предъявленным Замятину и Пильняку, было издание их произведений за границей как «проявление вредительства интересам советской литературы и всей советской страны», — а рассказы Зощенко в обилии ежегодно печатались именно в эмигрантских изданиях.
В качестве самозащиты[421] и был, как я полагаю, написан им рассказ «Дама с цветами» с приятной сердцу Горького, не отказавшегося до конца жизни от неприязни к творчеству и личности Сологуба, аллюзией на его сказку-пасквиль и с недвусмысленным акцентированием приятия всех актуальных советских идеологических догм.
Всё на продажу?
Из творческой истории «Писем к писателю» М. М. Зощенко
Настоящее сообщение — это краткие источниковедческие заметки к книге М. М. Зощенко «Письма к писателю»[422]. В его заглавии нет ни малейшего вызова или эпатажа. Поскольку книга Зощенко составлена из подлинных (так считается, потому что это провозгласил сам автор) писем к нему разных читателей с просьбами, как правило, профессиональных творческих советов, Зощенко сам во введении к книге выдвинул этот вопрос на первый план. Две трети короткого четырехстраничного введения он посвятил обсуждению вопроса о меркантильной стороне публикации чужих писем с минимальными авторскими комментариями (и в некоторых случаях даже стихотворений своих корреспондентов) и подробнейшим образом расписал все траты будущего гонорара, из которого обязался не взять себе ни рубля.
Но помимо меркантильной проблемы, у книги Зощенко есть и этическая. Она связана в значительнейшей степени с опубликованными в книге письмами шестнадцатилетней Н. Б. Дейнеки. Историю их публикации записала незадолго до своей смерти в 1989 году сама корреспондентка, и этот рассказ вместе с семнадцатью письмами к ней Зощенко (за 10 июля 1928 – 8 марта 1933 года)[423] был опубликован[424]. Между тем в Рукописном отделе Пушкинского Дома хранятся автографы двадцати девяти писем Дейнеки к Зощенко (за 4 июля 1928 – 21 августа 1933 года)[425], которые корректируют и дополняют сообщенные ею сведения и, главное, позволяют составить представление о процессе превращения автором полученной им корреспонденции в материал книги[426].
Письма Дейнеки (Зощенко включил в книгу три ее письма; о фиктивных четвертом и пятом будет сказано ниже) решительно выделяются из контекста книги Зощенко и бóльшим объемом и собственно содержанием. Как сказано, все письма остальных корреспондентов, за редким исключением, — небольшого объема обращения начинающих авторов к писателю за творческими советами. Три письма Дейнеки занимают одиннадцать книжных страниц. Да, она пишет стихи и посылает их Зощенко. Но корреспондентка в последнюю очередь просит оценить ее творчество. Содержание ее писем — исповедь молодой женщины, в четырнадцать лет вступившей в интимную связь с женатым мужчиной, любящей его, продолжающей поддерживать эти отношения и не имеющей никаких практических интересов или увлечений. Цель ее исповеди — получить авторитетный житейский совет: как жить, к чему стремиться, какую избрать стезю. Можно сказать, что она предназначила Зощенко роль священника, перед которым решилась исповедоваться.
Зощенко получил первое из ее писем 4 июля 1928 года. Завязалась переписка. Дейнека писала чаще, сообщала всё новые и новые откровенные подробности своей жизни. Зощенко не всякий раз отвечал на ее письма. Наконец, по-видимому с конца 1928 года занимаясь составлением книги «Письма к писателю», Зощенко в феврале 1929 года решил использовать для нее и письма Дейнеки и написал ей об этом намерении. Для молодой женщины, увлеченной своей искренней исповедью писателю, в которого она, на основании уже завязавшейся переписки, поверила как в нравственного учителя, помощника, это было эмоциональным потрясением, — всё равно как если б священник предложил исповедуемому обнародовать содержание его исповеди. Корреспондентка сопротивлялась. Зощенко уговаривал ее на различные компромиссные варианты: публиковать письма практически анонимно (без фамилии автора и под другим именем), изменить даты писем и место их отправления (вместо Ленинграда поставить: Москва)[427]. Дейнека в конце концов согласилась на эти уговоры Зощенко: его автографы — измененные даты, место отправления, купюры или, напротив, дополнения — находим в оригиналах писем к нему Дейнеки (Л. 1, 7об., 13 и др.). Но это были не все (и не главные) трансформации, предпринятые Зощенко при работе с публикацией им писем
