светили вниз»[317]. Это травестированное истечение раны соком, кажется, корреспондирует аналогичной ситуации «Балаганчика» Блока: «Влюбленный бьет с размаху паяца по голове тяжким деревянным мечом. Паяц перегнулся через раму и повис. Из головы его брызжет струя клюквенного сока.
Паяц
(пронзительно кричит)
Помогите! Истекаю клюквенным соком!»[318]
Отметим, что следом начинается факельное шествие, означающее ночное (как и у Хармса) время происходящих событий.
Более фундаментальными представляются трансформации блоковских веяний в «Комедии города Петербурга» Хармса.
Предварительно необходимо охарактеризовать историю текста. Сохранившаяся рукопись «Комедии города Петербурга» представляет собой последовательное сочетание написанных на протяжении 28 февраля – 5 сентября 1927 года и, возможно, чуть позже нескольких групп текстов, озаглавленных Хармсом: «часть II» (28 февраля – 7 марта), «Действие II» (6–9 мая), «Второй план» и «Первый план» (11 мая), «Третий акт Комедии Города Петербурга» (25 мая), «III часть» (не датирована, но, поскольку имеется черновой вариант начала с датой 5 сентября, можно полагать, что текст получил окончательное оформление тогда же или около этого времени) и «К III-ей части Комедии Города Петербурга Интермедия» (4 сентября). Причем в автографе имеется еще не датированный фрагмент из двух стихов под заглавием: «Действие III», не вошедший ни в один из известных текстов «Комедии…»[319]. Имея несомненные доказательства того, что «Комедия…» существовала как некое произведение с таким заглавием еще до 20 августа 1926 года[320], мы тем не менее не можем быть совершенно уверены, что перед нами новый текст, пополняющий или продолжающий текст 1926 года, а не его редакция. Таким образом, принятую последовательность публикации частей «Комедии…» следует, вероятно, признать наиболее адекватной сохранившемуся авторскому тексту.
Текстологические детали немаловажны, поскольку они имеют прямое отношение к вопросу о смыслообразующей конструкции «Комедии…». Указания на наличие никем не виденных «окончательного варианта» или «беловой рукописи» содержат, пусть прямо и не высказанное, предположение, что не организованная во временнóй и логической последовательности конструкция того текста «Комедии…», с которым мы имеем дело, приобрела в конце концов «правильные» формы. Между тем еще в 1966 году А. Александров, сопоставив «Комедию…» с посвященным ей текстом «Восстания» Заболоцкого, заметил, что «Пьеса Хармса была принципиально фрагментарна» и что не случайно Заболоцкий назвал свое «Восстание» в посвящении Хармсу «фрагментами», поскольку «Восстание» миниатюрно воспроизводит конструктивный принцип «Комедии»[321].
То же свойство текста Хармса отметил И. Г. Вишневецкий: «…дошедший до нас черновик „Комедии города Петербурга“ 1927 года не оставляет впечатления незаконченности, хотя и начинается только с II части. Цельность известной нам рукописи настолько поразительна, что закрадывается сомнение — а была ли вообще написана отсутствующая в черновике I часть?»[322]
Предположения о том, что мы имеем дело с вполне завершенным (структурно) текстом, основываются на интерпретации его фрагментарной конструкции как отражении ситуации исторического катаклизма, претерпеваемого Петербургом (олицетворяющим, по-видимому, всю Россию) в результате революционных потрясений, — подобно тому как в посвященном «Комедии…» «Восстании» Заболоцкий «…изобразил катастрофическое распадение старого мира под мощными ударами революции»[323]. Смещение и смешение исторического времени представительствуют одновременно сосуществующие в «Комедии…» императоры Петр I и Николай II, комсомолец Вертунов, придворный Иван Щепкин, Павел Афанасьевич Фамусов и другие персонажи. Атмосферу же «Комедии…» определяет мотив угрозы старому миру, который пытается уцелеть, но сонм Чудовищ, предводительствуемых Зверем, появляющимся в финале (употребляем этот термин условно), означает крушение мира сего вообще («Тухнет солнышко как свечка на ветру»; 230).
Полагаем, что ряд мотивов «Комедии…» позволяет интерпретировать ее как частичный парафраз «Двенадцати» Блока. Наиболее прозрачно отсылающим вообще к Блоку и его лирике является фрагмент «Комедии…», в котором два офицера, стоящих, так сказать, на страже интересов царя, видят, как по небу летят, подобно призракам, Стол, Пьяница и Дама. Дама отбивается от Пьяницы:
Дама
Сашка, мерзавец! не хватай меня…!
Пьяница
Подожди ж подожди ж…
Дама
Нельзя, не хочу
(Отбивается. Пьяница целует её)
(223).
Очевидно, что фигурируют персонажи Блока, причем Пьяница, как видно, идентифицирован с самим поэтом[324].
Но, повторим, мы находим в «Комедии…» мотивы, адресующие ее конкретно к «Двенадцати» Блока.
Перечислим их с подобающими примерами. Едва ли не банальным будет констатировать пронизывающий текст Блока мотив ветра — своеобразное действующее лицо «Двенадцати», воплощающее угрозу старому миру. Подобную функцию (и столь же насыщая текст) выполняет ветер в «Комедии…», где Ваня Щепкин («некий бывший человек») систематически заботится о том, чтоб предохранить прежде всего царя от губительного влияния ветра (сквозняка). Вот несколько параллельных мест из Блока и Хармса[325]:
Отметим при этом даже буквально совпадающее в мотиве ветра-вьюги акцентирование Блоком и Хармсом одного и того же слова:
Наиболее очевидным, «откуда дует ветер», станет ближе к концу «Комедии…»:
Закройте раму, закройте двери
ветер не злися и к нам не лети
темною ночью выйдут звери
выйдут крылатые нас найти (231)
И действительно, почти тотчас же появляется Хор чудовищ:
мы любимцы сквозняка
сквозняка сквозняка
мы летим из далекá
далекá кá (232)
С «налетом» этих «зверей» связана еще одна текстовая параллель сопоставляемых произведений:
Запирайте етажи,
Нынче будут грабежи! (354)
Б о л ь ш о й Х о р
проходили
звери дутые
закрывалися
окна с трепетом (228)
Другая параллель «Двенадцати» в «Комедии…» — Катенька, образ жизни которой вполне корреспондирует ее тезке Катьке: это персонаж, о котором комсомолец Вертунов в таких словах напоминает Николаю II:
Она тебя встречала поцелуем на Морской
и зонтиком помахивая шла под ручку.
Вы заходили в ювелирный магазин
ты шёл как подобает Императору
а Катенька как виселица шла (198–199);
демонический персонаж Обернибесов называет ее «девкой»:
Вон хочешь эта девка обернется?
……………………………
свернет в кусты и ляжет на траву (215–216);
князь Мещерский именует ее «прелестной кокоткой», и она флиртует с ним, называет женихом, а при появлении комсомольца Вертунова мгновенно предает Мещерского и льнет к «новой власти». Под конец (так сказать, в «финале») комсомолец Вертунов называет Катеньку своей женой — исход иной, нежели в «Двенадцати», но процесс подобный.
Наконец обратимся к Обернибесову[326]: это демонический персонаж «Комедии…», который то и дело, с разными вариациями, восклицает: «Бог — это я!» (200, 201, 215, 221), но в конце концов «срезается»:
