погубив, не поколебала – до времени – чегемских устоев. В отличие от интеллигентных москвичей герой-рассказчик Искандера независим от погоды. Как и поэт в первых строках «Ночного гостя».
Погодная метафорика не раз возникает в позднейших стихах Самойлова: «Я все время ждал морозов, / Ты же оттепели ждал ‹…› Я люблю морозы наши. / Только шубу запасти» (1978; обращено к Б. А. Слуцкому); «Мороз! Накликал сам! Ведь слово – колдовство…» и «После суровой зимы» (оба 1985) (возможно, что здесь второй план не политический, а интимный или актуальны оба), второе стихотворение датировано 16 марта 1985 года, то есть самым началом горбачевского правления: «Снег все же начал таять. Суть / Победна. И весна, хоть робко, / Но начала торить свой путь. / Уже подтаивает тропка ‹…› Грядут иные времена, / Извечно, как у Гесиода»); «Переменная погода» (1988); «Январь в слезах, февраль в дожде. Как усмотреть…» (1989). В двух последних стихотворениях наглядны и реальные приметы балтийской «сиротской» зимы [250, 346, 347, 409, 415].
В «Ночном госте» традиционная антитеза «дом – стихия» трансформирована: ночь и снегопад[36] не угрожают приюту поэта и его близких, а словно бы споспешествуют его сохранности: «Дом по крышу снегом укутан (как елочка морозом в детской песенке. – А. Н.) / И каким-то новым уютом / Овевает его метель». Уют «новый», ибо прежних надежд и тревог больше нет. Всеобщий сон не отделяет бодрствующего (или все-таки тоже спящего?) хозяина от мироздания и близких (ср. «Большую элегию…» Бродского) – он сопричастен всем спящим. Значимость строки «Спят все чада мои и други» подчеркнута ее повтором. Даже неожиданный – еще не ясно чей – визит не пугает, как не пугает пение метели: «Хорошо, что юные вьюги / К нам летят из дальней округи, / Как стеклянные бубенцы». Метафорические бубенцы обретают плоть («Я услышал: всхлипнула тройка / Бубенцами»), а из тьмы приходит вовсе не черный вестник. Строка «Кто-то вдруг ко мне постучался» прямо – и «ложно» – отсылает к бальмонтовскому переводу «Во́рона» уже, благодаря Улялюмову, актуализировавшегося Эдгара По (ср.: «Будто кто-то постучался – постучался в дверь ко мне» [Бальмонт: 503]).
Вероятно, в круг подтекстов «Ночного гостя» входят и «Колокольчики и колокола», также переведенные Бальмонтом. Прибывает некто, чье появление вызывает у хозяина смешанное чувство недоумения, естественной заботы о путнике и затаенной радости. Отбросив «вариант Игната», Самойлов максимально, хотя и сохранив необходимую для фантастического повествования двусмысленность, сблизил «ночного гостя» с Пушкиным.
Гость угадывает и развеивает сомнения хозяина: «– Ах, пустяки! // И не надо думать о чуде. / Ведь напрасно делятся люди / На усопших и на живых». «Пустяки» – путевые сложности, некогда досаждавшие гостю (резонно, что хозяин обращается к автору «Зимней дороги», «Дорожных жалоб» и «Бесов» с вопросом: «Не трудна ли была дорога?»), всякие вообще «обстоятельства» (ниже: «Любое наше свершенье, / Независимо от времен») и житейские представления («…напрасно делятся люди / На усопших и на живых»). В «прозаическом переводе» это должно звучать примерно так: Да, я действительно Пушкин и действительно решил навестить младшего собрата. В ответе хозяина звучат разом согласие и сомнение: «– Может, вы правы, / Но сильнее нету отравы, / Чем привязанность к бытию». Противительный союз и неожиданно негативная характеристика привязанности к бытию заставляют увидеть в ней преграду, отделяющую поэта от Пушкина. Сказано нечто вроде: Я слишком привязан к выпавшему мне бытию, слишком от него зависим, чтобы встретиться с Пушкиным, а не с его сомнительным двойником. В дальнейшей речи хозяина сплавлены апология буколического бытия, которое влекло Пушкина и было воспето им с завораживающей убедительностью, и самооправдание, обусловленное сознанием недостаточности такого отношения к миру. Тут существенны не только ссылки на «обстоятельства» (заранее отмененные гостем), но и финальное признание (здесь поэт переходит от «кузминской» строфы к «ахматовской»; появление рифмы маркирует этот и следующий – ответный – фрагменты):
Ничего не прошу у века,
Кроме звания человека,
А бессмертье и так дано.
Если речь идет лишь об этом,
То не стоило быть поэтом.
Жаль, что это мне суждено.
[197]
Таким образом, хозяин признает, что «звание человека» (заслужить которое, разумеется, очень трудно!) еще не гарантирует исполнения миссии поэта, то есть – до ответной реплики гостя! – констатирует ограниченность буколических поэзии и жизнестроительства. Гость не играет с хозяином в поддавки, то есть не бросается взахлеб рассуждать о «тайной свободе», «лучших правах» или «двух чувствах», на которых основано «самостоянье человека», – так повел бы себя Пушкин, привидевшийся отнюдь не Самойлову. Он вновь спорит, но не с последним отчаянным признанием, тем самым утверждая, что поэтом хозяину быть стоило и стоит в дальнейшем, а с тем, что сам поэт уже подверг сомнению или частичному порицанию. И в ночном монологе (о чем говорилось выше), и в других стихах: «– Да, хорошо вам / Жить при этом мненье готовом (легко достраиваем: Конечно, моем, но вырванном из целого моей жизни, мысли, поэзии. – А. Н.), / Не познав сумы и тюрьмы». Прошедший войну, трудно и страшно живший в последнее сталинское семилетие, претерпевший не очень долгий, но унизительный, подрывающий материальное благополучие и угрожающий будущему запрет на публикации, не заласканный ни властью, ни судьбой, Самойлов не был склонен ни драматизировать, ни идеализировать свою жизнь. Это он написал:
Если вычеркнуть войну,
Что останется? Не густо.
Небогатое искусство
бередить свою вину.
Что еще? Самообман,
Позже ставший формой страха.
Мудрость, что своя рубаха
Ближе к телу. И туман.
(1961) [119]
Еще раньше (1956) появилось «Презренье» – с концовкой «Презренье всему, что творило меня / Из плоти трусливой и рабского духа» и оставшимися в черновике строками «Презренье за то, что меня и тебя / Ни разу не били под дых сапогами» [460, 635]. «Сумы и тюрьмы» Самойлов избежал, но дыхание их чуял:
Я сквозь ставни гляжу на дорогу,
Припадаю ушами к стене.
Где-то в двери стучат. Слава Богу –
Не ко мне, не ко мне, не ко мне.
[461–462]
«Страх» датирован вроде бы «вегетарианским» – если не замечать расправы с Венгрией! – 1956 годом, последняя строка – рефрен. Поэт понимал, что благоволение «ночи» в любой момент может исчезнуть, разрушив до основанья уютный и благородный дом.
Гость требует трезвого взгляда не только на внешние опасности, от которых не скроешься, но и по существу.
Упоминание Алеко вводит тему пушкинской ревности, позднее весьма занимавшую Самойлова, отразившуюся в стихотворении «Он заплатил за нелюбовь Натальи…» и поэме «Сон о Ганнибале» (оба текста – 1977). Когда гость говорит о «веке жестоком», нужно помнить и о пушкинском генезисе этой формулы, и о том, что выше гостем же было сказано о
