пушкинскими, связывается рождение поэтического чувства:
Что делать страшной красоте,
Присевшей на скамью сирени,
Когда и впрямь не красть детей?
Так возникают подозренья.
Так зреют страхи. Как он даст
Звезде превысить досяганье,
Когда он – Фауст, когда – фантаст?
Так начинаются цыгане.
‹…›
Так начинают жить стихом.
[Пастернак: I, 188–189] (Ср. в главе 1.)
Два последних «цыганских» стихотворения вводят тему войны, вокруг которой строится следующий условный раздел: «Что надобно солдату?» (война как цыганское странствие, минутная идиллия «дорожной» любви), «Песенка гусара» (война как бегство от утраченной любви к спасительной гибели), «Жизнь сплетает свой сюжет…» (война как молодость, война как лучшее – единственно светлое и чистое – время в жизни поэта и его поколения), «Пушкин по радио» (война как абсолютная трагедия, крушащая «юные забавы»). «Пушкин по радио», безусловно, жестко «поправляют» «Сороковые» – самое известное из самойловских стихотворений, не только военных. Превращенные в рефрен строки первого пушкинского послания Чаадаеву, кроме прочего, призваны напомнить о «Ночном госте», в эпиграф которого вынесен ключевой стих («Чадаев, помнишь ли былое?») послания третьего, корректирующего (но не перечеркивающего!) первое. Далее следует специально интересующий нас итоговый мини-цикл, завершающийся стихотворением «Мне выпало счастье быть русским поэтом…».
Грань, отделяющая этот «тетраптих» от предшествующего блока, проницаема (военные мотивы не уходят!), но отчетлива. На фоне «Пушкина по радио» – стихотворения повествовательного, большого (42 строки, что для «Голосов за холмами» редкость; в книге всего 12 опусов, превышающих 28 строк, это лишь 9 % от общего числа текстов) и словно бы замедленного (монотония цитатного рефрена) – сжатость и семантическая плотность лирических восьмистиший становится особенно ощутимой. Сложнее обстоит дело с границей нижней: в пяти следующих стихотворениях речь идет о выборе между жизнью и смертью, о расчете с прошлым, невозможности как «начать с начала», так и выявить новую цель, об усталости, подчиненности жизненной инерции и слабо брезжущей надежде. Эти чувства, разумеется, крепко связаны с только что проведенной ревизией прожитой жизни (словно бы ими и рождены), но интонация становится другой – более зыбкой, лишенной железной определенности, что одинаково отчетливо звучит, при сильнейших смысловых и эмоциональных различиях, в четырех итоговых опусах. Существенно, что прямо за «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» помещено стихотворение «Что за странная забота…», где поэт неожиданно и с удивлением (ведь итоги подведены!) открывает в себе способность радоваться, тревожиться, сострадать всему живому. «Дергающийся» размер (хорей 4/2) контрастирует с чеканными (хоть и разной выделки) метрами восьмистиший. Строфическое прирастание (16 строк, 4 четверостишья) подает еще один музыкальный сигнал о если не полной смене, то повороте темы.
Вторая строфа насыщенного «странностями» стихотворения – «Что за странное волненье / Утро сада? / Почему любовь полнее, / Сердце радо?» [297] – являет сходство, едва ли случайное, со «Старой усадьбой»: «Сердце дома. Сердце радо. А чему? / Тени дома? Тени сада? Не пойму ‹…› Иль истомы сердцу надо моему? / Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…» [Анненский: 137]. В «Старых усадьбах» потенциальные шестистишья двустопного хорея записаны как двустишья хорея шестистопного с игрой внутренних рифм. Они то работают в границах строки («Ну как встанет, ну как глянет из окна: / Взять не можешь, а тревожишь, старина!»), то, как в цитированных начальной и финальной строфах, превращают вторую строку в эхо первой, то выполняют обе задачи разом («Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей? / Мертвой нищей логовище без печей…»). Самойлов упрощает метрико-строфический рисунок (таким образом уходя от «надоевших» восьмистиший), усиливает разбивкой строк альтернанс (у Анненского все финальные рифмы мужские; женские – внутренние), убирает готический антураж (и все же именами Дон Кихота и Лира приоткрывает романтическую перспективу) и сохраняет главное: слияние радости и грусти, невозможность рационально объяснить приступ чувствительности, тоску по (со)страданью, нервную интонацию, принципиальную суггестивность и недосказанность.
Вообще в центральной части книги, как раз после итогового блока, тематические единства становятся более размытыми. Последние рефлексии перетекают в прощания и поминовения (от «В последний раз со старым другом…» до «Старой мамы»), но среди них возникают две печальные «автохарактеристики» или даже «автоэпиграммы» – «Я устарел, как малый юс…», «Я был не слишком добрым…».
Впервые последнее стихотворение было напечатано в подборке с общим заголовком «Памяти Сергея Наровчатова» («Новый мир». 1982. № 1); в публикацию вошли также «Нет слова ужасней, чем это…» и «Голоса за холмами». В книге этот ситуативный триптих исчез, а стихотворение обрело посвящение: «С<ергею> Н<аровчатову>». Написано оно было в 1980 году, то есть еще при жизни Наровчатова, открывалось двумя строфами, снятыми при подготовке журнальной публикации:
Поэт из первой сотни,
Но не из черной сотни.
Я не звеню бронею
И не пускаю сопли.
Сам, созданный Победой,
Не призывал к победам,
Но в этой жизни радость
Предпочитаю бедам.
[609]
Строки эти были, безусловно, невозможны в поминальном контексте: слишком многие читатели с удовольствием усмотрели бы здесь оценочное противопоставление автора и адресата – поэта, ставшего литературным сановником. Даже без учета отброшенных строф понятно, что Самойлов пишет не о Наровчатове, а о себе, обращаясь, что не бесспорно, но вполне возможно, к другу юности. Наровчатову посвящен очерк с грустным зачином: «Мне трудно писать воспоминания о Сергее Наровчатове, потому что объем нашей почти полустолетней дружбы совпадает с объемом нашей творческой жизни. Наша дружба, не испорченная ни одним внешним конфликтом, была не лишена своего внутреннего драматизма, что естественно при различии наших характеров и путей. Этот драматизм прочитывается в графике наших схождений и расхождений, мягких и естественных. Мы сближались, когда Наровчатову было плохо» [ПЗ: 168]. Еще болезненнее дело обстоит в отложенном автором мемуаре с названием «Трезвость Наровчатова»: «Я посвящаю отдельную главу “Памятных записок” Сергею Наровчатову не ради его официального восхождения последних лет. Как личность яркая и незаурядная, он воплотил в себе целый тип нашего времени. Это тип продавших первородство не за чечевичную похлебку. За что же? Вот вопрос ‹…› Непростое дело Сергей Наровчатов! Мне тут порой говорят: с кем ты аукался! (Отсылка к стихотворению «Перебирая наши даты»: «И вроде день у нас погожий, / И вроде ветер тянет к лету… / Аукаемся мы с Сережей, / Но леса нет и эха нету» [113]; напомним, сказанное в главе 2: нет здесь не только «леса», погибших на войне сверстников, но и здравствующего Бори – Слуцкого. – А. Н.) Мы ведь и с бо́льшими (здесь случайно или намеренно пропущено какое-то слово, вероятно с пейоративной окраской. – А. Н.) пытались аукаться ‹…› Он себя защищал, но до полной погибели. Рискуя и смерти не
