над грошами
В убогом подвале…
Тот же метр соблюден в четырех строках третьей строфы; за женским двустишьем Ам4 следует такое же Ам3, а далее Ам4/3/4/4 с перекрестными женскими рифмами:
О, люди, взираю без злобы и мести,
На то, как вы жить не умеете вместе,
На вас несчастливых, тщеславных,
И суетных, и своенравных.
Пусть нам никому не сносить головы!
За это никто не в ответе.
И что же, когда нас не будет на свете,
Намного ль счастливее станете вы?
[456–457]
Цепь прихотливо чередующихся женских рифм организует антиномичное credo (1961):
Готовьте себя к небывалым задачам,
Но также готовьте себя к неудачам
‹…›
Готовьте себя к небывалым задачам,
Без этих задач ничего мы не значим,
Без этих задач мы немного стоим
‹…›
Но только не путайте уголь с алмазом,
Служенье – со службой и долг с одолженьем.
[114–115]
Схема рифм: ААБВБААГДГЕЖЕЖ (полужирным курсивом отмечены рифмы повторяющихся строк). Четверостишье со сплошными женскими рифмами (их рыдающая монотония поддержана повторами и рифмами внутренними) открывает еще одну тайную исповедь (в трех последующих строфах – перекрестная рифмовка с альтернансом):
Хотел бы я жить, как люблю и умею,
Но жить не хочу я и жить не умею.
Когда-то имел я простую идею.
А нету идеи – и я холодею.
‹…›
О Боже, о Боже, кто может помочь!
Какой собутыльник приникнет к стакану?
О, как ты желанна мне, вечная ночь,
В которую кану! В которую кану!
[503]
Связь этого стихотворения (1970) с мини-циклом «Голосов за холмами» очевидна, но прежде его первая строфа трансформировалась («разделившись по цезуре») в двустопные амфибрахии «Пярнуской элегии» IX (1977):
Любить не умею,
Любить не желаю.
Я глохну, немею
И зренье теряю.
И жизнью своею
Уже не играю.
Любить не умею –
И я умираю.
[240–241]
Самойлов вводит Ам4 со сплошными парными женскими рифмами в несколько стихотворений – всегда резко эмоциональных, либо заведомо непроходимых (в 1948 году о публикации «Элегии», соединяющей исповедь с поэтическим манифестом, невозможно было и мечтать), либо балансирующих на грани печатности («Готовьте себя к небывалым задачам…», опубликованное в 4-м номере журнала «Москва» в 1963 году, но не попавшее в прижизненные книги).
К более частотным вариантам Ам4 Самойлов обращается тоже редко и тоже, кроме одного случая, в текстах исповедально-проповеднических: «Извечно покорны слепому труду…» (1946; двустишья со сплошными мужскими рифмами – размер коротких баллад Жуковского и пушкинской «Черной шали»; об этом метре см.: [Вахтель]); «Презренье» (1956; резкая автоинвектива; при жизни не печаталось; перекрестная рифмовка аБаБ); «Ночная гроза» (1962; четверостишья перекрестной рифмовки, в двух первых строфах рифмы дактилические и женские, в трех дальнейших – только женские; единственный случай использования метра в пейзажно-любовной лирике, впрочем тоже с повышенным эмоциональным градусом); зримо программный «Залив» (1977; две строки Ам4 с парной мужской, две строки Ам3 с парной женской; отдаленные ассоциации с метрико-строфическим рисунком «Песни о вещем Олеге»). Варьирование клаузул и типов рифмовки не отменяет общей маркированности Ам4 – у Самойлова размера, связанного со взаимодействующими жанрами исповеди, (авто)инвективы, поэтического и/или гражданского манифеста. Поэт словно бы испытывает семантический потенциал размера, дабы сполна реализовать его в поздней трагической исповеди, соотнесенной таким образом (по крайней мере – для автора и его ближайшего круга) с прежними обращениями к Ам4.
Сходная диалектика чужого и своего обнаруживается на уровне грамматико-семантическом. У Самойлова отсутствует волошинское слово «жребий», но появляется глагол, обычно с этим существительным связанный, – «выпадать». «Счастье быть русским поэтом» и есть «жребий», «выпавший» лирическому «я». Жребий этот, по Волошину, «темен», соответственно строка приобретает семантику двусмысленности: мне выпало то счастье, которое не отделимо от несчастья. В свете затекстовой, но очевидной для всех читателей Самойлова информации о его этнической принадлежности пришедшее от Волошина определение «русский» (и вместе с ним вся строка) получает дополнительный смысл: «счастье быть русским поэтом», жребий которого «темен», выпало еврею, это «еврейское счастье» (семантика ушедшего в подтекст фразеологического оборота общеизвестна). Так иронически-минорная нота возникает уже в зачине восьмистишья, мягко оттеняя его торжественно мажорную тональность, обусловленную не в последнюю очередь сильной автореминисценцией.
Грамматически «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» – двусоставное предложение, но семантика его не прямо соответствует грамматике. «Счастье» (равно как и появляющиеся далее «честь», «горе» и «все») «выпало» лицу, произносящему монолог, не само собой, но в результате действия какой-то высшей неназванной силы (обусловленная сочетанием с существительным «счастье» глагольная форма среднего рода невольно приобретает оттенок «безличности»). Точно такая ситуация была уже выражена Самойловым ровно такой же грамматико-семантической конструкцией: «Какое привалило счастье» («Дай выстрадать стихотворенье…», 1967; курсив наш) [168]. «Привалившее» («выпавшее», даром доставшееся) счастье – творчество (поэтическое бытие). Не касаясь пока других реминисценций этого стихотворения в нашем тексте (и мини-цикле), отмечу два важнейших пункта: в раннем опыте авторефлексии счастье, равное творчеству, во-первых, мыслится абсолютным (не подвергается сомнению, не затрагивается – в отличие от героя – иронией), а во-вторых, подразумевает включенность в историю (чаемое в первой строфе «стихотворенье» превращается в «большую повесть поколенья»). Эта связь была задана шестью годами ранее (1961) в программном стихотворении, где «сегодняшнее» поэтическое бытие автора, прямо «счастьем» не названное, выводится из того опыта, что некогда ему «выпал»; в тексте зарифмованы однокоренные глаголы в той же условно безличной форме (прошедшее время, средний род): «Как это было! Как совпало – / Война, беда, мечта и юность! / И это все в меня запало / И лишь потом во мне очнулось» [111]. Одновременно с «Сороковыми» написано «Слава Богу! Слава Богу!», где повторяющийся глагол «было» ведет тему судьбы (автора, адресата, их поколения), отчетливо явленную финалом: «Хорошо, что случилось с нами, / А не с теми, кто помоложе» [111; курсив наш].
Если новой редакцией «Слава Богу! Слава Богу!» стало самое оптимистичное стихотворение мини-цикла «Да, мне повезло в этом мире…»[42] (безличная глагольная форма семантически бесспорно позитивна, как и заздравный извод трехстопного амфибрахия; об этой семантической окраске размера см.: [Гаспаров: 121–124]), то «Сороковые» вкупе с «Дай выстрадать стихотворенье…» строят смысловой рисунок «Мне выпало счастье быть русским поэтом…». Старая смысловая рифма «совпало/запало» придает высокое звучание глагольной форме «выпало», сдвигает «темные» коннотации инициальной строки и обусловливает переход к строке второй: «Мне выпала честь прикасаться к победам».
Синтаксический параллелизм двух первых стихов (местоимение первого лица в
