кое-что «явочным порядком» предпринимали во след названному примеру. Об этом и речь.
Поступив в сентябре 1968 года на службу в Отдел рукописей Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (ГПБ), я, в отличие от многих своих друзей, также завершивших тогда высшее образование, в архивном деле не только что не был искушен, но и никогда не переступал порога ни одного архивохранилища. Тем значительнее были впечатления — первых дней и первых лет. Сейчас мне кажется, что было несколько главнейших.
Прежде всего, я узнал, что зловещее понятие «Спецхрана» для рукописных материалов совершенно условно[749]. То, что можно было считать самым одиозным из наличного архивного фонда — дневники З. Н. Гиппиус 1917–1918 годов, изо дня в день беспрепятственно читал (и копировал) университетский преподаватель С. Н. Савельев (так они, кстати, становились доступны и мне, в качестве дежурного служащего читального зала). То же относилось, например, со своей стороны, к сборникам И. С. Баркова — Б. А. Успенский или Г. П. Макогоненко изучали их, когда им это потребовалось. По существу, достаточно было предъявить прошение из мало-мальски авторитетного учреждения — и любой из материалов так называемого особого хранения становился доступным для исследования (я не касаюсь здесь проблемы получения такого прошения или практической его надобности — публикации? — в условиях тогдашней цензуры).
Другим важным впечатлением было появление в Отделе рукописей поэта, переводчика В. П. Бетаки: в начале 1973 года, в преддверии своей эмиграции, взвинченный невозможностью вывезти свой творческий архив за границу (КГБ не разрешал взять с собой даже письма и обычные адресно-телефонные записные книжки), он очень эмоционально требовал у тогдашнего заведующего отделом А. С. Мыльникова дать ему справку о том, что не пытается вывезти какие-то культурные ценности, принадлежащие СССР. Формы таких справок Отдел рукописей не имел и не мог иметь. О том же, чтоб оставить свой архив на хранение в библиотеке (как сделали, например, в свое время Д. В. Философов или А. М. Ремизов), мысли ни у кого не возникало, прежде всего вследствие ее фантастичности — декрет 1923 года[750] на нашу современность не распространялся.
Наконец, еще один случайный эпизод, важный в настоящем контексте. Просматривая многочисленные описи архивных фондов отдела, я обратил внимание на материалы М. А. Кузмина 1920-х годов в совершенно невозможном для их присутствия месте — в конце описи архива профессора-богослова Н. Н. Глубоковского, эмигрировавшего в 1921 году[751]. Это означало, возможно, что кто-то решил их таким образом сохранить, понимая, что архив богослова, по советской традиции, будет лежать в забвении как исследователей, так и разнообразного архивного начальства.
Всё это вело к идее собирания (а потом изучения) того, что по тогдашним политико-идеологическим условиям не только не подлежало собиранию, но, напротив, должно было всячески уничтожаться[752].
Прежде всего самиздат. Он был исключительно разнообразен по жанрам: стенограммы политических процессов (А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля, И. А. Бродского), открытые письма (А. И. Солженицына и других), статьи (А. Д. Сахарова, А. А. Амальрика и других), «Хроника текущих событий», разного рода периодические издания, наконец, стихи Н. С. Гумилева, которые до самых последних обысков 80-х годов по политическим статьям непременно изымались, и еще многие и многие материалы. После того как к собранному по ближнему дружескому кругу присоединился солидный московский пакет, привезенный Д. И. Зубаревым, условно названный «Архив самиздата» составил, помнится, примерно сотню единиц хранения, систематизированных и описанных мной по всем правилам архивного дела. Хранилось это все у меня на рабочем месте — под столом[753]. Через некоторое время (кажется, что в конце зимы 1974 года), после первой «профилактической» беседы с сотрудником КГБ в спецотделе библиотеки, хранить этот архив прямо на рабочем месте стало небезопасно. Довольно долго его бесстрашно опекала моя однокашница Т. А. Парайская, а потом я передал его в другие руки, и он выпал из поля моего зрения. В перестроечные годы кое-какие материалы снова оказались у меня (забавно было видеть свои составленные некогда и сохранившиеся архивные описания[754]), и тогда я передал их в родной Отдел рукописей — теперь уже для вполне официального и законного хранения в качестве архивного фонда самиздата.
Летом 1975 года после шумного судебного процесса должен был (получил возможность) эмигрировать ленинградский писатель В. Р. Марамзин. Я помнил о впечатлении, произведенном на меня Бетаки. Было очевидно, что Марамзин встретит те же препятствия, тем более что в его архиве находился экземпляр полного комплекта собрания сочинений Бродского, которое Марамзин готовил, и, судя по газетным отчетам о процессе, это было одним из раздражавших КГБ факторов, инициировавших процесс. Марамзину было передано мое предложение оставить из своего архива то, что он сочтет возможным, для неофициального хранения в Отделе рукописей Публичной библиотеки. В коробке, которую Марамзин мне передал, оказалось и готовившееся им критическое собрание сочинений Бродского (сравнение вариантов текстов и пр.), и собственные сочинения Марамзина, переписка, рукописи В. А. Губина, Э. В. Лимонова и других.
В 1978 году собрался эмигрировать другой ленинградский писатель — И. М. Ефимов. И он получил предложение оставить свой архив для подспудного хранения в Отделе рукописей Публичной библиотеки. К характеристике ситуации замечу, что и для Марамзина, и для Ефимова подобная акция была настолько эфемерна по своим будущим последствиям, что оба едва ли в точности помнили, чтó именно они здесь оставляют. Во всяком случае, для Ефимова впоследствии оказалось открытием, что в Отделе рукописей среди оставленных им материалов сохранился считавшийся им утраченным полный вариант романа «Зрелища».
Мне же казалась ничуть не невероятной последующая «легализация» этих архивов. Надо было только дождаться удобного случая. И он представился.
В 1973 году скончался живший совершенно одиноко ленинградский писатель Л. Н. Радищев. Драматические обстоятельства его смерти и последовавшей за нею эвакуации с моим участием всего архива без какой-либо (обычно непременно происходившей) предварительной разборки подсказали идею присоединить бумаги Марамзина и Ефимова к архиву Радищева, тем более что вся работа с ним была поручена мне. Таким образом, уже в 1981 году, когда архив Радищева был полностью описан, в нем получили прописку и архивы Марамзина и Ефимова.
В 1976 году пришлось решать проблему архива известного ленинградского филолога И. З. Сермана, эмигрировавшего вместе с женой, писательницей Р. А. Зерновой. Кажется, что их имена не были сколько-нибудь одиозными для КГБ, но не это играло осложнявшую ситуацию роль — по-прежнему действовал общий запрет на вывоз личных бумаг и опасливое предубеждение архивных учреждений против официального принятия их на государственное хранение. В некотором смысле внедрить этот архив в ГПБ было легче. Дело в том, что Серман был приемным сыном известного в прошлом историка
