следующих областях знания: история Древнего мира, география, геология, кибернетика, подводная археология, океанография, наука и религия, история древнего искусства, математическая лингвистика, палеолингвистика, спорт, семья и брак.
Со свойственной его характеру напористостью и здоровой самоуверенностью он в 1960 году обращается к выдающемуся математику — академику А. Н. Колмогорову. Ученый только что организовал лабораторию вероятностных и статистических методов, которая в том числе призвана была заниматься статистическим анализом стихотворных текстов. Кондратов предлагает свое сотрудничество (на расстоянии), занимается математическим анализом стиха Маяковского и публикует статью на эту тему. Одновременно и следом за тем он пишет статьи и книги о вероятном месте исчезновения Атлантиды; что символизируют памятники искусства острова Пасхи; как правильно заниматься физкультурой и спортом, чтоб укреплять здоровье; версиях исчезновения динозавров; что такое кибернетика; как правильно мужчине и женщине строить отношения в браке и о психологической и гигиенической сторонах брака; какими были исчезнувшие языки древних народов Африки… Как говорится: и т. д. и т. п.
В воспоминаниях о Кондратове его сравнивают с великими эрудитами прошлого (имена их не решусь повторить). Эти сравнения — на самом деле плод эмоционального дружеского увлечения. Разброс тем и областей интересов Кондратова действительно производит ошеломляющее впечатление. Но он сам называл себя всего лишь популяризатором. И таковым в действительности был. Если же не увлекаться и не предполагать в нем эрудированного исследователя тем, на которые он писал всю массу своих книг и статей, надо признать, что он был талантливейшим и незаурядным по своей работоспособности начетчиком[737].
Теперь о другом — андеграундном — творчестве Кондратова. Впрочем, он поначалу надеялся, что Союз писателей по достоинству оценит его литературное творчество: напомню о тетрадке стихов, с которой девятнадцатилетний юноша в 1956 году явился к ответственному тогда в Союзе писателей за работу с молодыми авторами поэту Азарову.
Писать стихи и прозу Кондратов начал с 1950 года. Ничего удивительного: кто ж в 13 лет не писал стихов или не сочинял романов, а потом на всю оставшуюся жизнь не забывал об этом подростковом баловстве? Но у Кондратова было не так. С этих пор он завел тетрадь, в которой погодно учитывал свои новые литературные труды. В 1950–1951 годах — 9 произведений, в 1952 – 11, в 1953 – 5 и так далее, с каждым годом все больше и больше стихов, прозы, драматических сценок, переводов…
Теперь уже не узнать, почему именно поэзия футуристов оказалась образцовой для поэтического творчества подростка и юноши Кондратова (влияние старшего брата или какие-то иные источники) и почему Хлебников стал его кумиром? Очевидно лишь, что эта традиция и, шире, традиция словесной игры чем далее, тем более укоренялась в его стихах.
Один из своих больших поэтических циклов он так и назвал «Школа игры на стихе» (Кондратов называл его сокращенно «ШИС»). Вот одно из множества подобных стихотворений «Тремоло»:
Тремоло
вымыло
тремоло
взмыло
тремоло
времоло
тремоло
мыло.
Тремоло
выпукло
тремоло
жило
тремоло
думало
тремоло
выло.
Тремоло взбучило
тремоло лило
тремоло мучило
тремоло шило.
Тремоло жучило
тремоло вило
тремоло
ремоло
емоло
ыло![738]
На протяжении двадцати пяти лет (1952–1977) Кондратов пополнял сборник своих стихотворений «Велимир» — многочисленных произведений, прославлявших его образцового поэта. Приведу одно из таких стихотворений — «Видич»:
Видич.
Зрячич.
Родич.
Светыч.
Светлыч.
Звучич.
Учич.
Отчич![739]
Или вот еще — «Азовое»:
Язык азов у пузыря —
азы из узы.
Запузыренная заря
в союзе с музой!
Творцом над разумом паря
(торцом, не юзом),
не почитая за царя
обузы пузы,
туз, — вдохновения пузырь!
И в пире — мире
запузырю из уз азы
О Велимире…[740]
Кондратов наследовал футуристам и в дискредитирующем поэта отношении к А. С. Пушкину (впрочем, и ко всей предшествовавшей русской классической литературе: Н. А. Некрасову, Л. Н. Толстому и т. п.). Вот, например, одно из стихотворений из огромного цикла ПРУЛИ (расшифровывается как «Памятники русской литературы») — «Пушкину на ушко»:
Бумажкин?
Хлопушкин?
Какашкин?
Кукушкин?
Наш
кашкин,
наш
душкин,
нашшш
пташкин, —
ннашшш
Пушкин![741]
Поэтическое творчество Кондратова (а он написал несколько тысяч стихотворений) сопоставимо, на мой взгляд, с написанными им научно-популярными работами. Не только по относительному объему того и другого. Как в научно-популярном творчестве он был не оригинальным, но чрезвычайно плодовитым транслятором идей и открытий настоящих ученых, так в поэтическом творчестве Кондратов явился в большинстве своих творений талантливым и остроумным эпигоном футуристической стихотворной традиции.
Кондратов писал еще и прозу. И в этом роде литературного творчества он по-настоящему оригинален: в 1950–1960-е годы в том, как и что он писал, ему некому было подражать, некого перепевать или имитировать. Кондратов написал несколько больших циклов рассказов, объединенных детективными сюжетами (их он подхватил, по-видимому, учась в милицейской школе), несколько повестей и романов. Интерес этой прозы не только в авантюрных сюжетах (самих по себе увлекательных). В эти годы Кондратов писал новую русскую прозу, в которой действие происходит в страшном, жестоком, безнадежном мире; это была проза антигуманистического бунта, бунта против дискредитировавшего себя гуманистического пафоса прежней русской литературы. Приведу большую цитату из повести «И т. д. Психиатрический детектив»:
— Если б я мог!.. Если б я мог!
Бенедиктов задыхался. Обессиленный, жалкий, сдавленный, тихий:
— Если бы я мог!.. Но нет, не могу… Кормящие матери и жирные младенцы. Дядя Клава ушло в кино… Ййй-мм-дда!.. О, если б я мог! Если б я мог… Уберите режущие предметы: я хочу, я могу, я имею право!.. Тут мало выстрела, мало бритвы, мало даже самого хорошего и точного ножа…
Разрывать их, точно картонных. Пальцами за ягодицы, поддел — и — ччваррк!.. Чтобы брызнула красным соком. Расхаживать со шлангом, плевать им в рожи горящим керосином… Пускай вопят, пусть корчатся от боли, бессмысленной, воющей боли, как я сейчас… Всю жизнь, изо дня в день… Если б я мог! О, если б я МОГ! <…>
На улице был ад, торжествующий, наглый. Из трамвая, плотного, потного, липкого трамвая, кое-как выбрался. Стиснули — не
