наконец, в последней прижизненной подборке стихотворений Окуджавы:
Хороша она или плоха,
выплакана или недопета,
музыка стиха всегда тиха
и непредсказуема, как Лета.
Это стихотворение датировано 1996 годом и появилось в январском (1997) номере журнала «Знамя».
12 июня 1997 года Булат Окуджава умер.
Александр Кондратов — запоздалый советский футурист
Если нечего записать,
то запиши хотя бы по
совету Гоголя, что сегодня
ничего не пишетcя[721].
Отнюдь не являясь исследователем жизни и творчества писателя А. М. Кондратова, я по двум причинам решился предложить вниманию участников конференции нижеследующее сообщение. Во-первых, мне довелось чуть более десяти лет тому назад разобрать и описать поступивший тогда на хранение в Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ) архив Кондратова итоговым объемом около тысячи трехсот единиц хранения и, таким образом, углубленно с ним ознакомиться. Во-вторых, невозможно не замечать, что некоторые не опубликованные до сих пор материалы, с одной стороны, и то, что публикуется о Кондратове — с другой, вступает в существенную контроверзу, достойную, на мой взгляд, рефлексии хотя бы в рамках короткого выступления в профессиональной среде.
Поскольку мы участвует в конференции, посвященной юбилею футуризма в России, позвольте начать с небольшого экскурса в судьбу юбиляра. Для нашей темы уместно сказать о том, что линейное развитие эстетически (и идейно) разнообразных литературных течений и групп, оборвавшееся по известным причинам фактически уже в 1929–1930 годах, сопровождалось одним существенным нюансом. По остроумному замечанию поэта и филолога Л. В. Лосева, советская пропаганда, внедряя формулировку И. В. Сталина 1935 года о В. В. Маяковском: «…был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи», допустила лазейку для непрекращавшегося все последующее время проникновения в культуру (даже через школьные учебники) футуризма[722].
Помимо других причин, но и в целях профилактики такого проникновения идеологическая борьба с декадентством (а футуризм в широком пропагандистском словоупотреблении причислялся к одному из декадентских литературных явлений) не ослабевала ни в одно из последующих десятилетий.
В известном докладе 1946 года А. А. Жданов, чуть переиначив, счел необходимым повторить слова М. Горького на Первом съезде советских писателей 17 августа 1934 года о том, что десятилетие 1907–1917 годов заслуживает имени самого позорного и бесстыдного десятилетия в истории русской интеллигенции, когда на свет выплыли символисты, имажинисты, декаденты всех мастей[723]. В 1949 году на партсобраниях в Ленинградском отделении Союза советских писателей (протоколы их хранятся в Центральном государственном архиве историко-партийных документов) «громили» за декадентщину поэтов А. И. Гитовича, В. А. Лифшица, В. С. Шефнера[724]. В вышедшем в 1949 году романе Ю. П. Германа «Подполковник медицинской службы» партийные товарищи декадентством назвали даже упоминание у больных персонажей физиологических проявлений — изжоги и рвоты[725].
В 1951 году, разъясняя значение тогдашней антимарровской работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», один из толмачей писал: «Марр освобождает мышление от его „природной материи“ и тем самым проповедует идеализм. Декаденты Хлебников, Андрей Белый и им подобные исходили, как и Марр, из идеалистических основ. Если Марр отрывал мышление от языка, то они отрывали язык от мышления»[726].
Между тем в середине и второй половине 1950-х годов, при неослабевавшем идеологическом контроле и сопротивлении ортодоксов происходили известные изменения в культурной жизни страны.
Так, в апреле – июне 1956 года по приглашению Союза писателей в Москву после долгого отсутствия приехал из Америки Д. Д. Бурлюк. Одним из недовольных этим оказался официозный скульптор Е. В. Вучетич, который жаловался К. Е. Ворошилову: «Кому-то, вероятно, очень понадобилось, чтобы Давидка Бурлюк приехал в Советский Союз именно теперь, когда эстетско-формалистические тенденции снова вспыхнули в нашем искусстве»[727]. Другой ортодокс, критик А. Л. Дымшиц, на закрытом партсобрании ленинградских писателей 4 января 1957 года негодовал по поводу декабрьской 1956 года выставки П. Пикассо: «<…> мы ослабили борьбу с декадентством. Мы допустили к демонстрированию некоторые западные кинофильмы, но мы ослабили разъяснение, что приемлемо, а что чуждо. То же самое произошло и с выставкой Пикассо»[728].
Главное беспокойство властей вызывала молодежь. Поэт В. Б. Азаров сетовал: «<…> есть люди заблуждающиеся, сбитые с толку неряшливыми и непродуманными выступлениями литераторов старших поколений или просто из-за неграмотности, которые говорят, что не нужно Маяковского, а давайте Хлебникова, эти люди „изобретают велосипед“, их интересует Заболоцкий раннего периода. Когда их спрашивают — почему? Они говорят, что это интереснее. И получаются вообще очень большие искривления»[729]. В декабре 1956 года был проведен специальный пленум Ленинградского горкома КПСС на тему: «О воспитательной работе среди молодежи». На нем начальник Управления КГБ по Ленинграду и области Н. Р. Миронов рассказал: «Существующее в Ленинградском университете литературное объединение в течение очень долгого времени — в течение нескольких лет — использовалось некоторыми лицами для протаскивания буржуазной идеологии и разложения отдельной части молодежи. <…> Они на своих собраниях игнорировали русскую литературу, опошляли социалистический реализм. Подражая футуристам, они в аудиториях сидели в пальто и головных уборах, курили, клали ноги на стол…»[730] Начальник КГБ Миронов не слишком заботился о точном соответствии своих слов реальности, которую он описывал, но этого от него и не требовалось: важно было посвятить присутствующих в тревожную атмосферу идеологической диверсии, которую в форме футуристического поведения осуществляет университетская молодежь. Огорчительнее, что точности, необходимой для описания этого возобновившегося после большого периода советской истории авангардного, идущего действительно от футуристов поведения, недостает в появившихся в последние десятилетия текстах авторитетных авторов[731], а за ними недостоверную информацию повторяют многочисленные интернет-сочинители. На самом деле вот из-за чего, в частности, всполошились власти предержащие, а за ними — по сигналу — писатели и прочие «бойцы идеологического фронта».
1 декабря 1952 года три второкурсника отделения журналистики филологического факультета Ленинградского университета — М. М. Красильников, Ю. М. Михайлов и Э. М. Кондратов — обрядились перед первой в этот день лекцией по русскому языку кто во что горазд («а-ля рюсс»), а в перерыве достали плошку, налили в нее принесенный квас, покрошили туда хлеб и лук и, распевая «Лучинушку» (мелодию которой подыграла им на стоявшем тут же рояле одна из студенток), стали угощать этой тюрей своих однокурсников[732].
Для присутствовавших студентов эта выходка трех друзей не была совершенной неожиданностью: уже к концу самого первого семестра (то есть зимой 1951/52 года) их прозвали неофутуристами: за демонстративное увлечение поэзией начала ХХ века, в частности Хлебниковым; за скептическое отношение к «стишкам» Пушкина; за разнообразные эпатирующие выходки, которыми, как они считали, подражали соответствующему поведению футуристов (одна из таких выходок: на
