в «Литературную газету» от 18 ноября, где он выразил протест «некоторым печатным органам за рубежом» против истолкования своего творчества «во враждебном для нас духе» и попыток «приспособить» его «имя к интересам, не имеющим ничего общего с литературными»[705]. После этого авторские вечера и другие выступления продолжились своим чередом.
Не менее успешными были и выступления Окуджавы в печати: для поэта, взыскательно относившегося к своему творчеству, публикации минимум трех-четырех крупных стихотворных подборок в год и нескольких отдельных стихотворений являлись хорошим результатом творческой работы. Последовательно выходили в Москве книги стихов: в 1959, 1964 (сразу две), 1967, 1976 (с конца 1960-х и в 1970-е Окуджава больше работал над прозой) и так далее. Окуджава стал одним из наиболее широко публикуемых за рубежом советских поэтов. В ФРГ, Англии, США выходили собрания его произведений, его стихотворения включались в антологии советской поэзии в ГДР, Австрии, Румынии, Японии, печатались во французских газетах «Монд» и «Русская мысль», во множестве других стран и изданий. Никакие «проработочные» (по советской терминологии) статьи и прочие претензии властей не мешали Окуджаве лично представлять советскую литературу в многократных зарубежных поездках[706]: в Польшу (1964), Югославию (1967), Париж (1967), Венгрию (1970), снова в Париж (1977), США (1979)[707] и другие страны в эти же и тем более в последующие годы.
Все это были ложные приметы якобы счастливой судьбы, которую Окуджава никогда таковой не ощущал и не впускал в свою поэзию. Наиболее пристрастные его читатели и слушатели (а это, конечно, недоброжелатели) согласно отмечали, что поэзия Окуджавы способна «вышибать слезу у непритязательных обывателей»[708]; рассчитана на людей, которым «хочется поныть вслух на людях, пройтись под гитару по струнам собственной, якобы не всеми понятой души»[709]; «когда я слушаю записи некоторых песен Окуджавы, например, то вспоминаю рассказы о старых шарманщиках: все эти песни идут на одной тоскливой ноте»[710]; «Мне не нравятся песни Окуджавы, не все, а как раз те, что для него характерны, потому что они пронизаны унынием и тоской»[711]; даже в «защитительной» статье в журнале «Коммунист» пришлось отметить, что у Окуджавы «есть просто лирические песенки, будящие в людях хорошие чувства. Сама грусть в них настолько светла, что действует не угнетающе, а облагораживающе на человека»[712]. Некоторые истоки этого жизнеощущения очевидны и уже обозначены: так трансформировались в поэтическом мире Окуджавы ранние личные потери: отца, матери, устойчивого места обитания — двора, мальчишеского представления о войне-игре. Но для упрочения такой всепроникающей и постоянной на протяжении более чем сорокалетнего творческого пути эмоциональной атмосферы поэзии Окуджавы должны были, по-видимому, иметься и другие источники.
В январе 1966 года Окуджава опубликовал стихотворение «Эта женщина! Увижу и немею…», которое позднее датировал 1950-ми годами. По утверждению Живописцевой, оно было посвящено ее сестре Галине, на которой Окуджава женился в 1947 году, и написано примерно в то же время[713]. Стихотворение появилось в печати через два месяца после смерти Г. Окуджавы — урожденной Смольяниновой (7 ноября 1965 года), наступившей почти в день годовщины ее развода с мужем. Впервые Г. Окуджава угадывается в стихотворении «Сыну»:
…да и маму свою ты не видел девчонкой,
Под бомбежками на воронежских улицах[714]
(«Сыну»)
Нельзя не заметить, что в конце 1950-х годов Окуджава пишет несколько обращенных к женщине стихотворений, лирическим сюжетом которых является подготовка к разлуке:
Всякое может статься.
(В жизни чему не быть?)
Вдруг захочу расстаться, вдруг разучусь любить.
(«Снится или не снится?..»)[715]
Прощай. Расстаемся. Пощады не жди!
Всё явственней день ото дня,
Что пусто в груди, что темно впереди…
(«Глаза, словно неба осеннего свод…»)
И как мотивировка грядущей разлуки:
…две женщины, и, значит, два пути
(«Магическое „два“. Его высоты…»)
Вообще не неожиданный для стихов Окуджавы мотив расставания-разлуки[716] особенно очевидно концентрируется в стихах 1964 года[717] и реализуется как сюжет в стихотворениях «Сыну» (с заметной прощальной интонацией) и «Старый дом»:
Дом предназначен на слом. Извините,
Если господствует пыль в нем и мрак.
Вы в колокольчик уже не звоните.
Двери распахнуты. Можно и так.
Всё здесь в прошедшем, в минувшем и бывшем…
6 ноября 1964 года произошел развод, а 7 ноября 1965 года в возрасте 39 лет Окуджава (Смольянинова) скончалась от разрыва сердца. Стихотворение «Эта женщина! Увижу и немею…», появившееся в печати через два месяца, читается как фрагмент не написанного Окуджавой реквиема. Но, кажется, это была не последняя дань ее памяти.
Вероятно, Окуджава безошибочно датировал 1966 годом «Прощание с новогодней елкой», поскольку это стихотворение все посвящено посмертному («сняли с креста») прощанию с любимой:
Где-то по комнатам ветер прошел:
там поздравляли влюбленных.
Где-то он старые струны задел —
тянется их перекличка…
<…>
Даже поверилось где-то на миг
(знать, в простодушье сердечном):
женщины той очарованный лик
слит с твоим празднеством вечным.
<…>
Ель моя, Ель, словно Спас на Крови
твой силуэт отдаленный,
будто бы след удивленной любви,
вспыхнувшей, неутоленной.
(«Прощание с новогодней елкой»)
«Любовь и разлука» (ср. это сочетание в «Дорожной песне») станет сквозным сюжетом поэзии Окуджавы до конца его творческого пути[718].
Слезы, которых не чуждалась поэзия Окуджавы еще с конца 1950-х – начала 1960-х годов[719], в последующее тридцатилетие станут одним из очевидных проявлений устойчивого многосложного мотива грусти-тоски-страдания-боли (с привходящей порой авторской положительной оценкой этих эмоций) и будут распространяться на все составляющие элементы его поэтического мира: детство, мать, отца, Арбат, войну, любовь, вообще человеческое существование (нельзя при этом не учитывать, конечно, и определенную жанровую инерцию)[720]: «рукой своей / к слезе моей» («Боярышник „Пастушья шпора“»); «поэты плачут — нация жива» («Сестра моя прекрасная, Натэла…»); «я тоскую, и плачу, и грежу» («Арбатские напевы 1»); «Я плачу не о том, что прошлое исчезло» («С последней каланчи, в Сокольниках стоящей…»); «Я плачу, молюсь и спасаюсь» («Вот комната эта — храни ее Бог!..»); «Женщина поет. Мужчина плачет» («Русского романса городского…»); «мы ж исчезнем так банально со слезами на глазах» («К потомкам») — и так далее и так далее…
И
