уже записывалось и расходилось, — мне предложили выступить в небольшой аудитории, в ленинградском Доме кино. <…> Я спел все десять песен. Потом был антракт, и после него я повторил все снова»[677]. В то же время, в воспоминаниях о своем заведовании отделом поэзии «Литературной газеты», назвав пять песен, которые к 1959 году у него были написаны, Окуджава заметил: «…да много еще — долго перечислять»[678]. По сведениям Л. А. Шилова, получавшего информацию непосредственно от Окуджавы, «в 1959 году уже существовало около двух десятков песен»[679]. Наконец укажем на воспоминания Л. А. Аннинского о том же времени и об Окуджаве у себя в гостях: «Через пару дней он пришел ко мне домой, расчехлил гитару, уселся перед чемоданным, образца 1958 года „Спалисом“ и… и ушел в первом часу ночи, напев три десятка „песенок“»[680]. Можно подумать, что и своего давнего умения играть на гитаре, и сложившегося за тбилисско-калужское прошлое песенного репертуара Окуджава стеснялся и недооценивал. И лишь случай — под настроение исполненная в дружеской компании одна из песенок — показал ему истинную цену этих песен и их возможное влияние на его творческую судьбу, и он стал постепенно и в зависимости от аудитории, еще не вполне доверяя первоначальному успеху, предъявлять свой песенный багаж.
О том, что бурный успех песен Окуджавы был для него не только неожиданным, но и «нежеланным» с точки зрения его понимания своего назначения как поэта, свидетельствует особенно усердное в первые годы (но сохранившееся и в дальнейшем) настойчивое акцентирование поэтического начала (в противовес песенному) в своем творчестве. «Только не говорите, что это песни. Это стихи», — просил Окуджава Володина, представлявшего поэта на первом выступлении в ленинградском Дворце искусств[681]; «Выступая перед публикой, я не случайно говорю: „Вы услышите стихи под гитару“. Главное в авторской песне — поэзия; музыка ей служит, является вспомогательной»[682]. Эта тема — лейтмотив многочисленных интервью Окуджавы и рассказов об истории создания той или иной песни, которые в подавляющем большинстве сводились к указанию на то, что сначала рождаются стихи и лишь потом появляется мелодия.
Как бы то ни было, популярность творчества Окуджавы оказалась связанной прежде всего с его публичными выступлениями и распространением, вследствие этого, магнитофонных записей его песен.
Впервые он появился на сцене в московском Доме кино в 1960 году. «Был субботний вечер отдыха. Никто меня не знал, — вспоминал Окуджава. — Громадная сцена, плохой микрофон, запах шашлыка из ресторана, публика такая веселая. Выступает эстрада — кто-то острит, кто-то поет контральто. Потом конферансье объявляет: „Сейчас выступит Булат Окуджава, он споет свои песни“. — „Кто такой Булат Окуджава?“ Я вышел, на гитаре играть не умею, петь не умею, микрофон плохой. Начал петь — в зале засвистели. Ну, я повернулся и ушел»[683]. По воспоминаниям К. Л. Рудницкого, «В московском Доме кино (тогда еще на улице Воровского) Окуджаву впервые уломали выступить не в частной квартире, не в привычной ему тесноте, а в большом зале. Он вышел, запел: „Ах, война, что ж ты сделала, подлая…“. Из темной глубины зала сытый бас рявкнул: „Осторожно, пошлость!“ Зашумели, заспорили, закричали. Поэта прогнали со сцены»[684]. Ю. М. Нагибин 3 октября 1969 года, под впечатлением встречи с Окуджавой, записал в дневнике: «Мне вспомнилось, как десять лет назад он плакал в коридоре Дома кино после провала своего первого публичного выступления»[685]. Успех на сцене пришел к Окуджаве в Ленинграде. Сначала в небольшой аудитории здешнего Дома кино («Собралось человек 15»[686]), а затем в декабре 1961 года во Дворце искусств. Ко времени этого последнего выступления Окуджава уже был знаменит: его песни исполнялись по радио[687], в июне 1961 года художественный совет Всесоюзной студии грамзаписи единогласно одобрил к выпуску в свет его авторскую пластинку[688]. Правда, у этой славы была и оборотная сторона: киевское телевидение исключило из передачи устного выпуска «Литературной газеты» «все стихи поэта Булата Окуджавы», которые «слишком необычны»[689]; утвержденная к выпуску грампластинка в свет так и не вышла[690]; 11 мая 1961 года «Комсомольская правда» опубликовала речь секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова на IV Всесоюзном совещании молодых писателей: «…что касается Булата Окуджавы и иже с ним, то уж таким сподручнее делить свои лавры с такими специалистами будуарного репертуара, как Лещенко»[691]. Выступление Окуджавы в ленинградском Дворце искусств воплотило обе стороны этой славы. Публики было втрое больше, чем мест в зрительном зале[692], и, по-видимому, Окуджава имел успех, иначе обрушившаяся на него критика (санкционированная, по мнению Окуджавы, Павловым[693]) не была бы такой агрессивной и безапелляционной. Впрочем, даже перепечатка статьи через неделю в «Комсомольской правде»[694] нисколько Окуджаве не повредила, и он был благополучно принят в конце этого года в Союз писателей, хотя и предварительно хорошенько «проработан»[695].
Этот баланс между многочисленными успешными выступлениями Окуджавы в печати или перед публикой и поругиванием его критикой, которое только добавляло ему славы, сохранялся и впредь.
Сразу после очередной ругательной статьи он выступал перед огромной аудиторией спортзала Лужников[696]; повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр» в вышедшем альманахе «Тарусские страницы» была отрицательно охарактеризована «за цинизм героев и трусость»[697], но «только в течение одного месяца <1962 года. — В. С.> бюро пропаганды Союза писателей организовало 29 его выступлений в различных аудиториях»[698]; в 1964 году на выступлениях Окуджавы «театры в Новосибирске, Казани, Куйбышеве были полны»[699]; но Л. А. Кассиль полагал, что «его стихи идут под выпивку… вместе с закуской»[700]; печатный орган саратовских коммунистов обличал выступавшего в местном университете и Филармонии Окуджаву: «То, что мы услышали на концерте, дает основание согласиться с критиком Юрием Андреевым, который пишет в первом номере журнала „Октябрь“, что Булат Окуджава как мыслитель, как носитель каких-то концепций просто слаб, что гуманизм его абстрактен и лишен отчетливого социального смысла»[701]; в то же время главный партийный журнал «Коммунист» призывал: «Нужно, на наш взгляд, здраво и доброжелательно посмотреть на творчество <…> Булата Окуджавы. <…> лучшие его песни — романтичные, чистые и нежные, безусловно, находят дорогу к слушателю»[702]. Формальные неприятности ненадолго случились у Окуджавы лишь в 1972 году и связаны они были с его членством в коммунистической партии — без этого не было бы самого дела[703]. И хотя партком Московского отделения Союза писателей РСФСР 1 июня 1972 года исключил его «за антипартийное поведение»[704], инцидент был исчерпан после публикации письма Окуджавы
