— у Окуджавы тоже оказался едва ли не связанным с войной: «Это когда в 1945 году мое стихотворение было опубликовано в окружной военной газете»[639]. Имеется в виду, вероятно, «Девушке-солдату», напечатанное в газете Закавказского фронта «Боец РККА» 9 августа 1945 года[640]. Но это было не первое его стихотворение[641].
Постепенно припоминая впоследствии свои первые литературные опыты, Окуджава называл некоторые из них: «…в детстве сочинял патриотические стихи»[642]; «Учась в пятом классе, я решил написать роман почему-то о китайском добровольце[643]; «В 1946 году я писал колоссальный роман о гражданской войне»[644]; «Вспоминаю, что, когда я сам, еще мальчишкой, начал писать песни, у меня было страшное желание: найти бы каких-нибудь энтузиастов-гитаристов, двух-трех, и каждый вечер, например в восемь часов, выходить на бульвар в определенном месте и там петь свои песни под их аккомпанемент[645]. Последнее несомненно относится к предвоенному Тбилиси и подтверждается воспоминаниями Р. Давидова: «…начинал петь свои песни Булат в Тбилиси не в пятидесятых, а в начале сороковых годов, когда еще учился в Тбилисской 101-й средней школе»[646]. О том же рассказал и тогдашний однокашник Окуджавы: «Булат тогда уже писал стихи. <…> нам они казались очень хорошими. <…> Булат тогда уже считал себя поэтом»[647]. Мемуарист отмечает, что в качестве исполнителя собственных песен Окуджава пользовался большим успехом у девочек.
По возвращении с фронта Окуджава стал посещать литературные объединения при газетах «Молодой Сталинец»[648] и «Боец РККА» («Ленинское знамя») — где состоялись его первые публикации[649]. С несколькими молодыми поэтами — Д. Храбровым, Г. Б. Айзенбергом (А. Б. Гребневым), Р. Давидовым и другими Окуджава организовал литературный кружок «Зеленая лампа»[650]. «Все у нас в кружке исповедовали пастернаковскую стилистику и хвастались друг перед другом успехами в подражании ему», — вспоминал Окуджава[651]. По его рассказу, во время пребывания Пастернака в Тбилиси (в 1947 году?) Окуджава сумел встретиться с поэтом и прочитать свои стихи: «…он отнесся к ним без энтузиазма. Но меня ободрил. На всю жизнь»[652]. По другим воспоминаниям, объединявшаяся вокруг Окуджавы студенческая молодежь называла себя «маяковцами»: «потому что все были почитателями поэзии В. Маяковского»[653]. Вместе с тем своим тогдашним кумиром в поэзии Окуджава в одном из интервью назвал А. А. Суркова[654].
В 1977 году Окуджава впервые напечатал стихотворение «Неистов и упрям…», которое в интервью при публикации и в многочисленных последующих высказываниях стал называть своей первой песней: «Однажды студентом я написал для своих друзей песню „Неистов и упрям, гори, огонь, гори…“. Она была печальна, как многие старые студенческие песни. Было это в 1946 году. После этого десять лет я не думал о песнях. Теперь она, наверное, не лучшее из моих созданий, но она — первая. Этим и дорога»[655]. Характерно, что текст тридцатилетней давности (а духовное и историческое расстояние между советскими 1946 и 1977 годами еще большее, чем хронологическое) отнюдь не выглядел (по крайней мере, в рамках творчества Окуджавы) архаичным, какими бывают публикации «из раннего» или «из забытого». В нем была та мера концентрации привычных черт поэтики Окуджавы, которая, наоборот, подчеркивала их узнаваемую неизменность: с таким же успехом поэт мог датировать это стихотворение любым другим десятилетием (что и сделал, поместив его в итоговом сборнике «Чаепитие на Арбате» в раздел «Пятидесятые»!).
Самая очевидная и узнаваемая здесь примета поэтики Окуджавы — поговорка, ставшая отдельным стихом: «Семь бед — один ответ». Густая насыщенность стихотворений Окуджавы на всем протяжении его творчества пословицами и поговорками, как частный случай широко используемой им фольклорной традиции, отмечена и неоднократно акцентирована в исследовательской литературе о нем[656]. Да и сам поэт хотел, чтобы это было заметно: «Пожалуй, главный мой учитель — русский фольклор»[657]; «…был период в моей жизни, когда я очень увлекался фольклором, особенно же русским фольклором»[658].
Другой характерный для всего творчества Окуджавы элемент, имеющийся в стихотворении «Неистов и упрям…», — мотив горения и сопрягающийся с ним мотив (сжигающего) огня. Учитывая самопризнание Окуджавы в подражании (и, значит, внимательном чтении) в эти годы стихотворениям Пастернака, можно вспомнить пастернаковское: «Жить и сгорать у всех в обычае» («Смерть сапера») из вышедшей в 1945 году книги «Земной простор»[659]. Разумеется, необходимо учитывать и традиционные мифопоэтические представления об очищающем и жизнепорождающем жертвенном огне. Но для укоренения этого мотива в поэзии Окуджавы есть и более непосредственный источник — повседневная идеологическая атмосфера, пропитывавшая его детство: «…я ведь помню, как в 8 лет молился на Павлика Морозова и мечтал повторить его подвиг. Это соответствовало моим тогдашним представлениям о нравственности», — вспоминал в конце жизни Окуджава[660]. Автохарактеристики: «красный мальчик», «политический молодой человек»[661] — не бравада и не эпатаж, а совершенно искреннее и исторически адекватное описание собственной личности. Неудивительно поэтому, что с самых первых публикаций 1953 года и до последних — 1990-х годов у Окуджавы встречается мотив горения, равно присутствующий в исторических, пейзажных, лирических стихотворениях, — при этом, за редкими исключениями (когда речь идет о ненавистной войне), с положительными коннотациями (имея в виду, что в описываемой этике к таковым относится и жертвенная гибель), а отрицательные связаны как раз с неспособностью гореть (отсутствием огня): «Нет, неспроста, в повседневном горении…» («Мое поколение»); «И обожгла своей любовью…» («Родина»); «Я смертен. Я горю в огне…» («Мой карандашный портрет»); «Главное — это сгорать и, сгорая, / не сокрушаться о том…» («Как научиться рисовать»); «Не сгорел — только всё догораю…» («Мне не нравится мой силуэт…»); «А если не так, для чего ж мы сгораем?..» («Поверь мне, Агнешка, грядут перемены…») — всего таких вариаций мотива горения находим в более чем тридцати стихотворениях Окуджавы[662]. Легко угадать и без специального скрупулезного обследования текстов Окуджавы, что в этой густоте взаимоперетекающих мотивов горения-огня-пламени непременно в обилии должны присутствовать пожар и костер, которым эти мотивы-символы у него обязаны в первую очередь своим идеологическим происхождением[663].
Наконец шестой стих рассматриваемой до сих пор «первой песни»: «и горести и смех» — это устойчивая (на всем протяжении творчества Окуджавы) амбивалентная формула его мироощущения: «плачет, мучается, смеется и посвистывает…» («Человек»); «сквозь смех наш короткий и плач…» («Главная песенка»); «и всё это с плачем и смехом…» («В больничное гляну окно, а там за окном — Пироговка…»); «как плачем мы и празднуем…» («Я обнимаю всех живых…») и тому подобное. Сюда подключаются многочисленные и столь же устойчивые сочетания, близкие по смыслу: «счастье
