в значительной степени иррациональным чувством[608].
В восьмидесятилетнем возрасте, после неоднократных попыток, Шапориной удалось повидаться с жившими за границей братьями, о встрече с которыми она мечтала на протяжении тридцати с лишним лет[609]. Это было для нее возвращением в родную семью, в молодость — она встретилась даже со своими институтскими подругами, о которых никогда не забывала. И здесь, в благополучной Швейцарии, в очередной раз ей довелось проявить неизменность своего характера и убеждений: «Мне не хотели верить, что со смертью Сталина прекратился террор, что его больше нет. Милейшая М. Филип. пыталась меня пропагандировать <…>, но я ей ответила: „…вот уже сорок два года, как мы отбились от всех, кто надеялся взять Россию голыми руками, и стали сильнее, чем когда-либо“» (II, 386).
Наивная искренность, прямодушие и верность идеалам молодости не покидали ее до конца жизни.
Любовь Васильевна Шапорина умерла 17 мая 1967 года.
Слеза барабанщика
В литературе о творчестве Б. Ш. Окуджавы неоднократно отмечена цельность его поэтического мира[610]. Из множества причин такого склада главная: ощущение поэтом своего творчества — на всем его протяжении — как почти не связанного с последовательностью возникавших временны́х реалий. Отсюда его нежелание, фактически до самых последних лет жизни, датировать свои стихотворения, а при возникновении необходимости в этом — многочисленные произвольные датировки и передатировки одних и тех же текстов[611]. Предельным выражением такого отношения к хронологии явился итоговый сборник Окуджавы «Чаепитие на Арбате»[612]. Можно сказать, что Окуджава утверждал представление о своем поэтическом мире как о существующем не в потоке времени, а в неколебимости пространства: тем, мотивов, поэтических эмоций и настроений. Без сомнения, это было не литературной игрой, а совершенно искренним самоопределением. Вопрос лишь в мотивировках и мере его адекватности реальной биографии поэта.
Булат Шалвович Окуджава родился 9 мая 1924 года в Москве на Арбате, в семье коммунистов-партработников. Отец — хорошо зарекомендовавший себя кутаисский комсомолец, в 1922 году был послан на учебу в Москву[613]. В июле 1924 года его откомандировали в Тифлис, где до 1933 года он выполнял различные партийные поручения, в частности в качестве комиссара: то Грузинской военно-командирской школы, то Груздивизии. В 1933 году ЦК ВКП(б) назначил его секретарем парткома Уралвагонзавода в Нижнем Тагиле, а в 1935 году — первым секретарем Нижнетагильского горкома ВКП(б)[614]. 18 февраля 1937 года его арестовали, а 4 августа того же года Шалва Окуджава был расстрелян. Сыну в момент ареста отца было без малого тринадцать лет. По обстоятельствам жизни родителей (об этом далее) Булат видел отца очень редко. В середине 1980-х годов в нескольких интервью, а затем в процессе подготовки к написанию книги воспоминаний о детстве поэт сформулировал роль отца в своем интеллектуальном развитии: «В доме царил культ книги. Сын прачки, отец был начисто лишен „пролетарского“ снобизма, напротив, очень тянулся к интеллигенции, к культуре. И меня приучал. Каждую неделю водил в книжный магазин, причем обставлял это с такой торжественностью и столь серьезно предлагал мне самому выбрать книгу, что я и по сей день помню эти походы и благодарен ему. Когда отца, первого секретаря Нижнетагильского горкома, арестовали в 37-м и нам пришлось оставить казенную квартиру, мы взяли с собой чемодан одежды и несколько картонных ящиков с книгами. Больше ничего не было. Абсолютно»[615]. Но оформившийся (с годами) в сознании поэта бытовой конкретике за тридцать пять лет до того предшествовала иная:
…в ношеной буденовке подросток,
на отца похожий моего <…>.
(Картли)
Это первое упоминание отца в творчестве Окуджавы появилось в печати 8 августа 1956 года, через полгода после XX съезда КПСС (14–25 февраля). Оно было поэтической реакцией Окуджавы на реабилитацию репрессированных коммунистов, которая для него означала возрождение имени отца. И в последовавшем затем «Сентиментальном марше» (самим заглавием указывавшем, что в основе текста не идеология, а чувства, то есть что это не политическое стихотворение, а интимная лирика) в облике «комиссаров в пыльных шлемах» вызывался к жизни, конечно же, не абстрактный комиссар, а его — Булата Окуджавы — собственный отец[616]. В 1962 году Окуджава опубликует стихотворение «О чем ты успел передумать, отец расстрелянный мой…», которое впоследствии датирует 1957 годом, и эта датировка вполне вероятна, поскольку текст соответствует тому эмоциональному и психологическому состоянию, которое поэт переживал в послесъездовскую пору. Вторую по счету и первую изданную в Москве стихотворную книгу «Острова» (1959) Окуджава посвятил «Памяти отца» и открыл ее (а над первым стихотворением поместил посвящение) едва ли не прощанием с отцом:
«До свиданьица,
до свиданьица» —
до конца твоих лет вослед.
(«Много ли нужно человеку…»)[617].
Вскоре Окуджава еще раз вспомнит отца в стихотворении, посвященном годовщине восстановления советской власти в Грузии в 1961 году («Четыре сына»); впоследствии отец хоть и на периферии творчества поэта и в достаточно формальном контексте, но все-таки будет то и дело возникать в его стихах[618].
Уже после смерти в 1983 году своей матери А. С. Окуджавы (урожденной Налбандян) поэт признался, что почти не видел ее в детстве (как, впрочем, и отца)[619]. Подобно будущему мужу с юности азартно увлеченная политической работой, она полагала ее главным содержанием жизни. Поэтому как должное восприняла то, что надо было остаться в Москве, когда партия направила мужа в Тифлис. Ее домом была фабрика «Трехгорная мануфактура», а родным языком — язык В. И. Ленина. «Когда я был маленьким, — вспоминал Окуджава, — дома у нас обожествлялось все русское, а моя мать, фанатичная большевичка, когда собирались гости и кто-нибудь начинал вдруг говорить по-армянски, всегда прерывала и говорила: „Товарищи, давайте говорить на языке Ленина“»[620]. В 1930 году (когда партия поручила ей работу в Тифлисе) она воссоединилась с мужем, но после его назначения в Нижний Тагил на некоторое время, видимо, вернулась в Москву, затем до самого ареста мужа жила в Нижнем Тагиле, снова вернулась в Москву и здесь была арестована (в феврале 1939). Сын во всей той череде перемещений всегда был вместе с ней. Несмотря на систематическое отсутствие мамы дома, ее роль в жизни сына постоянно ощущалась, а саму маму всегда замещали ее родственники — бабушка (у которой они жили в Москве) и тетя Сильвия (к которой маленького Булата то и дело «подкидывали» в Тифлисе). Эта двойственность материнского существования в детском сознании будущего поэта получила драматическое продолжение уже после войны, когда в 1947 году мама освободилась из лагеря: ее
