class="p1">Так, если она по выходе из института решила, что не создана для любви и семейные узы будут в ее жизни отягчающими оковами, то совершившееся все-таки через четырнадцать лет замужество безусловно должно было оцениваться Шапориной как вынужденное, ведущее к несчастью и неотвратимо оборачивающееся творческой непродуктивностью.
Негативное отношение к семейной жизни и, в частности, к мужу она перенесла и на сына Василия[602], которым постоянно (как некогда ею — мать) была недовольна, и так систематически и писала в дневнике, что сын — копия своего нерадивого отца. С годами, когда Василий стал известным театральным художником и даже поставил в 1957 году в качестве главного художника новосибирского театра «Красный факел» «Венецианских близнецов» Гольдони в переводе Шапориной, а в семейной жизни испытал собственные драматические коллизии, мать стала к нему ласковее. Лишь к родившейся у нее после сорока дочери Алене у непреклонной Шапориной вдруг пробудилась истовая (как часто и бывает) любовь; тем паче смерть девочки в двенадцатилетнем возрасте лишний раз утвердила Шапорину в мысли о губительности семейной жизни.
Пожизненная верность усвоенному в молодости мировоззрению определила и ее отношение к политическим и социальным явлениям, обстоятельствам, процессам, свидетельницей и участницей которых она оказалась.
Самым точным, по-видимому, описанием мировоззрения Шапориной было бы слово «патриотизм». Однако ограничиться одним этим определением без рассмотрения того, что составляло дня нее понятие патриотизма, было бы, на наш взгляд, неверным. (Не будем только упускать из виду, что мы имеем дело не с трактатом, не с систематическим изложением взглядов и идей, в котором автор заботился бы об их непротиворечивости, а с искренним дневником, который, повторим еще раз, писался без расчета на чтение кем бы то ни было.)
Что же входило в состав патриотизма Шапориной?
Любовь к России — так сказать, патриотизм в чистом виде. Характерно, что на протяжении десятилетий эту свою любовь, со свойственным ей и во многом другом консерватизмом, Шапорина описывает в одних и тех же выражениях. 26 февраля 1901 года: «…как хотелось бы все сделать, что в силах, для дорогой моей России. Люблю я ее, как человека» (I, 44); «Когда я закрываю глаза и думаю о России, мне представляется она живым существом, с которого живого сдирают кожу, кровь хлещет» (I, 90). Этот патриотизм иррационален: «В Россию можно только верить» — так, прямо цитируя Ф. И. Тютчева или его перефразируя, Шапорина будет писать в 1917, 1930, 1932, 1933 годах (I, 54, 84, 126, 140–141), и только уже на склоне лет, душевно устав от полувековых перипетий политической жизни страны, она скажет: «…моя вера в Россию пошатнулась» (II, 326) — это когда народ «громом аплодисментов» приветствовал нового правителя СССР Н. С. Хрущева.
Любовью к России определялось и ее неприятие новых реалий советской жизни, начиная с насаждавшегося новояза: «Меня ужас, жуть берет при мысли о России. Одичавшая, грубая жизнь, грубый язык, какое-то чуждое мне» (I, 74). Шапорина постоянно отмечает режущие слух всепроникающие языковые новинки: «треплется», «достижение», «мóлодежь»[603], «ЖАКТ», «схлестнуться», «выдвиженка» и тому подобные. А в собственном словоупотреблении, как бы защищаясь от советских новаций, будет то и дело оперировать уже отмененными топонимами и по укоренившейся институтской привычке переходить с русского языка то на французский, то на немецкий (к ним еще добавляется изученный ею самостоятельно в молодости итальянский) — подчас это литературные цитаты, но иногда и просто эмоциональные реплики по тому или иному поводу[604].
Любовь к России привела Шапорину к другой составляющей ее патриотизма — национал-большевизму. По прочтении знаменитой книги французского литератора А. де Кюстина «Россия в 1839 году» она возмущенно записала: «А у нас его захвалили, благо он все русское ругает, а с разбором или нет — это все равно, лишь бы ругал. Большевикам еще большая свеча поставится за то, что они учат патриотизму русских. Давно пора» (I, 211). А по прошествии трех месяцев с начала войны, еще, конечно, не представляя себе, каков будет ее трагический ход, но все с той же идеей о национально ориентированной сильной власти Шапорина написала: «Я вчера думала: Россия заслужила наказание, и надо, чтобы „тяжкий млат“ выковал в ней настоящую любовь к родине, к своей земле. <…> Россия не может погибнуть, но она должна понести наказание, пока не создаст изнутри свой прочный фашизм» (I, 264). Несмотря на постоянное ощущение своего одиночества, Шапорина тут рассуждает в русле распространившегося еще с 1920 года и довольно популярного в дальнейшем не только в политической, но и в обывательской среде умонастроения и идеологической концепции[605].
От национал-большевизма для некоторых приверженцев этой идеологии пролегла во время войны дорога и к коллаборационизму: те, кто полагали власть коммунистов антипатриотичной, готовы были приветствовать приход фашистов в надежде, что они приведут к власти подлинных русских националистов, поскольку «Хуже, чем есть, не будет, а хоть церкви-то разрешат и Богу молиться»[606]. Еще в 1939 году, прочитав о подписанном СССР с Германией пакте о ненападении, Шапорина записала: «Рабство, германское иго — так я предпочитаю, чтобы оно было открытым. Пусть на каждом углу стоит немецкий шуцман с резиновой дубинкой в руках и бьет направо и налево русских хамов, пьяниц и подхалимов. Может быть, они тогда поймут, где раки зимуют» (I, 239). Но когда немецкая армия будет нещадно бомбить в декабре 1941 года Ленинград, Шапорина отзовется так: «Какая бессмыслица! Я разочаровываюсь в немецком уме и гитлеровской стратегии. Он может уничтожить и город, и жителей, но пока армия стоит — город не сдадут. Зачем же разрушение?» (I, 283). И в конце концов Шапорина будет с гордостью констатировать: «Победу, войну у нас сумели организовать, надо отдать справедливость. <…> Это организовать. А победить мог только русский народ» (I, 423)[607].
Наконец, третья составляющая патриотизма Шапориной, происходящая от ее активного неприятия правившей страной власти, — антисемитизм. Читатель ее дневника не раз встретит разнообразные пассажи в этом роде. Но то будут слова. Вместе с тем, читая тот же дневник, нельзя не увидеть, насколько часто ее поступки и отношения с людьми расходились со словами.
Что из этого следует? То, что, по крайней мере, во мнении знавших Шапорину людей, у нее, безусловно, не было репутации антисемитки, а записываемое в этом роде в дневнике не только не проявлялось в ее общении с евреями, но практически дезавуировалось конкретными поступками. Это противоречие свидетельствует, скорее всего, о том, что антисемитизм Шапориной как составная часть воспитанного в ней с юности патриотизма был не плодом обдуманного ею мировоззрения, а данью традиционному стереотипу и
