не годная» (I, 23) — рефлексия началась еще за полгода до выпуска. А затем это станет лейтмотивом: «…неужели так и пройдет жизнь и я опущусь, погрязну, не сделав ничего» (I, 28; см. также: I, 30–31). Но и по прошествии еще тридцати лет (и практически до конца жизни) к ней будет возвращаться сознание органической неспособности устроить складно свою жизнь: «Я не выдержала экзамена на жизнь. Меня жизнь сломила, у меня не хватило дарованья, силы, упорства, энергии. Тяжело, конечно, было — но это не извиненье» (I, 136).
Оборотными — благими — сторонами свойственной Шапориной авторефлексии окажутся, во-первых, потребность, как сказано, в ведении дневника (средства для постоянной самооценки) и, во-вторых, действенный характер ее самоанализа: там, где другие разочарованно опускали руки, Шапорина совершала поступки.
Спустя почти два с половиной года колебаний в выборе жизненного поприща после окончания Екатерининского института Шапорина приняла решение начать самостоятельную жизнь в Петербурге (это время она жила в родительском доме в Вильно или в находившемся неподалеку и принадлежавшем ее сводной сестре имении Ларино). С октября 1902 года она поселилась в столице, зарабатывала на жизнь частными уроками (что именно преподавала — неизвестно) и училась живописи у А. В. Маковского в рисовальной школе при Академии художеств. Она решила стать художницей.
Уже в 1904 году у нее были готовы иллюстрации к произведениям К. Пруткова и получено от наследников разрешение на публикацию книги его сочинений со своими иллюстрациями[574]. Но это издание не состоялось. Успехи Шапориной в изобразительном искусстве были таковы, что осенью 1906 года петербургские друзья художницы Е. С. Кругликовой (работавшей тогда в Париже) рекомендовали ей Шапорину для учебы офорту[575], а по возвращении в Петербург в 1908 году Шапорина вскоре начнет участвовать в выставках офорта Нового общества художников и «Мира искусства»[576].
За короткое время она познакомилась в литературно-художественном мире со многими людьми, которые будут сопутствовать ей — творчески и в повседневном быту — в течение последующих десятилетий: А. Н. Толстым[577], сестрами Н. Я. и Е. Я. Данько[578], филологом и переводчиком А. А. Смирновым, художником В. П. Белкиным, М. А. Кузминым[579] и многими другими.
26 января 1914 года Шапорина обвенчалась со студентом Петербургской консерватории Юрием (по официальным документам — Георгием) Александровичем Шапориным[580]. В этот момент ему было двадцать шесть лет, а ей уже тридцать четыре года. Возможно, именно тогда она уменьшила свой возраст и стала числиться родившейся в 1885 году, чтобы оказаться всего лишь на два года старше своего мужа: она могла остерегаться того, что первый брак в тридцать четыре года уже достаточно известной художницы со студентом на восемь лет моложе ее будет выглядеть вынужденным мезальянсом.
По прошествии десятилетий она признавалась себе: «Я и замуж-то вышла, чтоб укрыться от страха перед жизнью» (I, 143), а свадебные подарки, оказывается, делала себе сама (I, 410). Вряд ли, несмотря на искренность самоанализа, Шапорина была в состоянии дать себе ответ на вопрос: почему именно в это время и именно за этого человека она вышла замуж? Тем более не будем пытаться сделать это мы. Обратимся лучше к тем представлениям о взаимоотношениях женщины и мужчины и о супружеской жизни, которые были внушены Шапориной в институте.
Институт, конечно, трактовал семью в идеальном духе, и так рассуждает Шапорина: «…мне бы хотелось больше, выше всего жить духом, уничтожить силу физического начала — это цель моя» (I, 23). Тут пришлось кстати и чтение «Крейцеровой сонаты» Л. Н. Толстого: «…всякое желание нравиться не вообще, а мужчине, всякое предумышленное кокетство низко, гадко, отвратительно. Желать любви, как я это прежде делала, мне показалось прямо совестным. И, подумав о всем этом, я пришла к заключению, что никогда не должна полюбить и [должна] не выходить замуж» (I, 26). Заметно, что такой вывод Шапорина сделала не без борьбы с собой, но важно, что итоговым было именно такое решение. Упрочению его способствовали неблагоприятные впечатления от жизни родительской семьи. Отец, вероятно, был мягким и ласковым человеком, в противоположность матери — властной, жесткой и вспыльчивой. Когда Шапорина объясняла себе причины отъезда в Петербург в 1902 году или выхода замуж в 1914-м, всякий раз они сводились к необходимости избавиться от истерического материнского гнета, который, как видно, превалировал в атмосфере этой семьи.
Так у Шапориной сложилось убеждение, «что ужаснее нет жизненного строя, как семейный. Семья — это такой ужас, такой унижающий в человеке все человеческое строй» (I, 33).
Были ли романические отношения в жизни Шапориной до замужества? Она указывает на них в разных местах дневника: это инженер-путеец Б. А. Верховский, знакомый по Вильно; «разочарование молодости» — некто С. С. Иванов; по мнению Шапориной, роман назревал у нее с художником Н. Н. Сапуновым[581]; наконец, по-видимому, идеальными (в понимании обеих сторон) были ее отношения с Позняковым, о чем он, вероятно, в 1909 году писал ей так: «Вот я сознаю, что я свободен от животности. Вот я не как мужчина, не как сексуалист того или иного направления, а как человек люблю другого человека, не справляясь о его поле, не нуждаясь в его половых проявлениях»; и далее: «Вы простите, милая, что я столь бессвязно излагаю Вам Ваши же мысли. Да, это Ваши мысли, но уже и мои. Вы меня им научили, и я с ними расставаться уже не желаю. <…> Вам самый преданный и самый любящий Вас человек на всем земном шаре Сергей Позняков»[582].
По прошествии пяти-семи лет (классического «испытательного срока») Шапорина могла сказать, что ее неприязнь к супружеской жизни оправдалась личным опытом (может, отчасти потому и оправдалась, что была предвзятой, idée fixe).
Уже с 1919 года Шапорины стали подолгу жить врозь: с лета этого до мая 1922 года Юрий, изредка наезжая домой, работал в Петрозаводске с частью труппы Театра академической драмы (бывшего Александринского), преподавал в местной музыкальной школе и дирижировал симфоническим оркестром[583]. Жена тем временем организовала в Петрограде театр марионеток, ставила в нем спектакли и лишь год, с мая 1921 по май 1922 года, прожила с мужем в Петрозаводске. Здесь, как оказалось, за время их разлуки у него образовалась едва ли не вторая семья.
В октябре 1924 года Шапорина с восьмилетним сыном и трехлетней дочерью уехала через Берлин в Париж. Кажется, это было для нее избавлением от двусмысленного семейного положения, в которое она попала. Между тем через некоторое время муж приехал к ней, уговаривая вернуться в СССР.
Шапорина приехала в Ленинград осенью 1928 года. Но семейная жизнь
