в пространстве одного и того же, лишь по иному называемого, топоса.
С той же двойственностью и со схожей оппозицией рождения / умирания встречаемся в «Козлиной песне» К. К. Вагинова, написанной во второй половине 1926 года и опубликованной осенью 1927-го. Напомню не раз цитировавшееся место из «Предисловия, произнесенного появившимся посредине книги автором»: «Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас не касается — автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер»[552]. Что делает автор-гробовщик? Он сочиняет роман о жизни в якобы несуществующем городе — но со вполне реальными героями и обстоятельствами, тем самым дезавуируя свое утверждение о смерти Петербурга. Иными словами, он, как и Мандельштам несколькими годами позже, приходит в него умирать.
Это маргинальное состояние Петербурга, старого города внутри народившегося нового — Ленинграда, тогда же, когда и у Вагинова, в 1926–1927 годах, будет обозначено Д. И. Хармсом в его «Комедии города Петербурга». В соответствии со своей историософией и поэтикой Хармс соединит в пространстве одного текста и в одно время императоров Петра I и Николая II, Фамусова из «Горя от ума» А. С. Грибоедова и современного комсомольца Вертунова. В финале комедии зайдет знаменательный спор: «Мария Павловна, — скажут об одной из героинь пьесы, — приехала в столицу к жениху.
К о м с <о м о л е ц> В е р т <у> н о в
В какую столицу?
Н и к <о л а й> II
В Петербург
Щ е п к и н
В Ленинград Ваше Величество
К о м с <о м о л е ц> В е р т <у> н о в
В какой такой Петербург?!
Н и к <о л а й> II
В город Пе — тер — бург»[553].
Пьеса окончена (несмотря на кажущуюся фрагментарность целого и как бы обрывающуюся на полуслове последнюю сцену). Комсомолец Вертунов остается со своим Ленинградом в одиночестве. И хотя мы — читатели, зрители «Комедии…», сам автор — понимаем его объективную правоту (за одним нюансом: Ленинград в пору написания пьесы уже давно не был столицей!), все же сам Хармс ставит точку в споре; он подписывает последнюю сцену: «24 сентября 1927 года. Петербург»[554]. И делает это не впервые и не в последний раз. Не будучи в этом отношении педантом и не обозначая под каждым своим произведением место его написания, Хармс все же то и дело после даты помечает: «Петербург». Таких текстов, творческих и эпистолярных, за 1926–1934 годы у Хармса более десятка.
Вероятно, случаи Мандельштама, Вагинова, Хармса не уникальны. Наверняка при тщательном исследовании творчества и самосознания писателей 1920–1930-х годов обнаружатся те, кто, подобно названным авторам, ощущали прочную связь с насильственно отторгаемым топосом, кто сознавал за этим городом и, соответственно, за собой весомый пласт утрачиваемой культуры, изгоняемой и поглощаемой новым, навязываемым извне Ленинградом. В плане психологическом это означало драматическое столкновение сознания своей миссии хранителя старой культуры с отторгающей ее новой силой.
Чем далее, тем неуклоннее в этом противостоянии формировалась психология несправедливо ущемляемого, изгоняемого, теряющего родину маргинала. Не есть ли перечисленные свойства таковыми, которыми обозначается психология провинциального жителя? Так мыслящий свое место петербуржец становился провинциалом в новом Ленинграде. В этом случае можно индентифицировать такие явления, как бесследное исчезновение писателя Л. И. Добычина или героя хармсовского стихотворения «Из дома вышел человек» с широко распространенным бегством провинциального жителя со своей родины, когда там, на родине, жизнь становится смертельно невыносимой. Так решали эту дилемму Добычин (в собственной судьбе), Хармс (в творчестве), иначе решили за Мандельштама. Были и другие, не менее драматичные пути разрешения этого диалога.
Но, кажется, существовал и иной путь.
Можно было осознать, что деление на столицу и провинцию есть лишь некая (впрочем, не умозрительная, а реальная), но все-таки условность, если дать себе отчет в том, что вся земная жизнь только провинция вечности — мира, в котором все уравнены и который один и есть наша подлинная столица.
Институтка
Автопортрет в советском интерьере
Дефицит социально-политически искренних дневников советских граждан — одно из частных проявлений тотального дефицита, свойственного советскому периоду российской истории. Причины этого дефицита общеизвестны: политическое и идеологическое устройство тогдашнего государства. Д. П. Кончаловский справедливо отмечал: «Если участники или наблюдатели советской жизни и вели записи событий в форме дневников (что было в высшей степени рискованно), то мало шансов, чтобы эти записи сохранились. Лично я не вел своего дневника; описывать события в моем антибольшевистском преломлении было опасно в случае обыска, который был всегда возможен: риск был в данном случае не только для меня, но и для лиц, которых я упоминал бы в моем рассказе»[555]. Между тем благодаря публикациям в последние полтора-два десятилетия некоторых сохранившихся дневников, которые вели, так сказать, нелояльные советские граждане, оказывается возможным к этой справедливой в общем характеристике добавить некоторые нюансы, ее отчасти корректирующие.
Прежде всего можно более или менее локализовать во времени такие дневники: их прекращают вести (если не вовсе уничтожают) на переходе («переломе») от 1920-х к 1930-м годам[556], что объяснимо расширением с начала 1930-х репрессий, сопровождавшихся обысками; с декабря 1934 года репрессии уже приобрели массовый характер (в связи с этим выглядит запоздалой (и явно преувеличенной) реплика Ю. Н. Тынянова (в передаче В. А. Каверина) осенью 1937 года. «Я схожу с ума, — сказал он, — когда думаю, что каждую ночь тысячи людей (курсив мой. — В. С.) бросают в огонь свои дневники»[557]. Редкие смельчаки и в 1930-е годы продолжали фиксировать в дневниках свое нелицеприятное мнение о советской власти — таков дневник 1933–1940 годов А. Г. Манькова (в предисловии к публикации этого дневника приводится письмо Д. С. Лихачева от августа 1994 года: «Я удивляюсь — какой Вы смелый. Ведь за такие дневники могли расстрелять. <…> лучшей передачи духа времени мы не знаем»)[558].
Особый период для жанра дневника наступил с началом Великой Отечественной войны (и с окончанием войны — завершился). Минуя целый комплекс мотивировок, вызвавших к жизни поток, в частности, ленинградских блокадных дневников, отметим в данном случае одну. Если катастрофическое неблагополучие жизни, претерпеваемое гражданином в довоенное время, имело внутренние причины, на которые указывать было смертельно опасно, то в период войны (и блокады) оно приобрело причину внешнюю — немецкий фашизм, который ненавидеть было не только не рискованно, но и полагалось. Осознанно или инстинктивно, люди не только не опасались фиксировать в дневниках мрачные детали повседневного существования, но и считали это необходимым сделать прежде всего для обличения
