традиционной русской литературы — учебника жизни, литературы, занимавшейся решением «вечных проблем» и поисками ответов на «проклятые вопросы».
В этом отношении проза Добычина оказалась родственной, в частности, прозе Хармса: «Плелись старухи с вениками, подпоясанные полотенцами. Хрустел обледенелый снег. Темнело. Не блестя, горели фонари. Звенел бубенчик: женотделка Малкина, поглядывая на прохожих, ехала в командировку. Сидя на высоком табурете, инвалидка Кац величественно отпустила булку. Стрелочник трубил в рожок. Въезд на мост уходил в потемки, и оттуда, вспыхнув, приближалась искра» («Конопатчикова»). Или: «Стояли церкви. Улицы спускались и взбирались. Старики сидели на завалинках. Сверкали капельки и, шлепаясь о плечи, разбрызгивались. Как всегда, на повороте, тронув козырек, отец откланялся» («Портрет»).
Подобно тому как со второй половины XIX века наперекор укоренявшейся тогда в России дидактической литературе возникла так называемая чистая поэзия (Афанасий Фет, Аполлон Майков и другие), в Советской России 1920-х годов в противовес поощряемой властью пропагандистской литературе сформировалась «созерцательная» проза, занятая пристальным наблюдением над мимо текущей жизнью и воспроизведением ее в мельчайших деталях, выловленных взглядом зоркого писателя.
Добычин был одним из таких — немногих по обстоятельствам времени писателей — внимательных созерцателей мира. Его миром было пространство провинциального городка (очевидного Брянска, с населением в восемьдесят с небольшим тысяч человек — здесь жил Добычин) с перемещавшимися из рассказа в рассказ педантично фиксируемыми топонимами и, главное, схожими событиями. В каждом из его рассказов непременно происходили бравурные, с оркестром, советские праздники (День международной солидарности трудящихся — 1 мая или День Октябрьской революции — 7 ноября), а в параллель к ним то и дело совершались церковные службы, похороны с отпеванием покойника или чтение Евангелий тем или иным персонажем. Этот стереотипный минимум событий, сопрягавшихся друг с другом на микроскопическом пространстве текста с ослабленным сюжетом и без выраженной этической (тем более — идеологической) позиции автора, воплощал индивидуальный творческий почерк писателя Добычина.
Он вошел в публичную литературу так: в конце лета 1924 года послал наудачу в ленинградский журнал «Русский современник» два рассказа, и они почти сразу были опубликованы.
Добычин оказался в добрых руках. Ему покровительствовали нечуждые литературному новаторству (пусть подчас преимущественно декларативно) писатели Корней Чуковский и его сын Николай, Михаил Слонимский, Вениамин Каверин и еще несколько ленинградских прозаиков. Они принимали и поощряли отстраненную стилистику Добычина, способствовали публикациям его рассказов и содействовали вступлению Добычина в декабре 1929 года во Всероссийский Союз писателей. Но все же то и дело пеняли на ущербную, как они полагали, краткость его произведений и настаивали на том, что он должен написать роман (почему-то именно «роман»). Добычин пытался соответствовать пожеланиям своих литературных покровителей. В течение 1926–1932 годов он периодически извещал их о том, что «страшно старается» написать роман, но тотчас же грустно признавался: а получается все время «700 слов». Проблема для Добычина состояла в очевидной ограниченности физического пространства его существования (провинциальный Брянск) и — как явствовало из его рассказов, предельно насыщенных конкретными реалиями, — в абсолютном неприятии им «выдумывания». Где в этой парадигме возможно было найти материал для создания объемного и органичного для себя произведения?
Писатель отыскал его в прошлом: в воспоминаниях о собственном детстве.
Добычин родился 5 (17) июня 1894 года. С двухлетнего возраста он жил с родителями в Западно-Российском уездном городе Двинске Витебской губернии (большевики в декабре 1917 года передадут его «советской Латвии» и с 1920 года станут именовать Даугавпилсом). В восьмилетнем возрасте Леонид лишился отца, служившего уездным врачом. Мать, окончившая некогда Повивальный институт в Петербурге, занималась семьей, но после смерти мужа вынуждена была пойти на службу акушеркой. Леонид по окончании в 1911 году Двинского реального училища поступил на экономическое отделение Петербургского политехнического института. Его специальностью стала статистика. Через некоторое время после того, как мама из Двинска переехала жить в Брянск, с весны 1918 года тут обосновался и Добычин и почти до конца жизни — с перерывами — служил здесь в различных учреждениях статистиком.
В мае 1933 года Добычин наконец отправил в Ленинград несколько первых глав «романа». Их удалось опубликовать лишь ровно через год в пятом (майском) номере журнала «Красная новь». Тринадцать глав нового — непривычно большого для читателей, знакомых с прозой Добычина, — произведения имели необычное «жанровое» заглавие: «Начало романа». Еще через полтора года, в ноябре – декабре 1935 года, с прибавлением двадцати одной новой главы к прежнему «Началу романа» вышла книга Добычина — теперь уже под заглавием «Город Эн» (важно: без авторского обозначения жанра сочинения). Это было его автобиографическое повествование о своем двинском детстве[548].
Тридцать четыре главы «Города Эн» педантично воспроизвели ровно десять лет жизни автора-повествователя: с его шестилетнего до шестнадцатилетнего возраста. Череда последовательно упоминаемых событий позволяет судить о временнóм пространстве текста между примерно 1901 и 1911 годом: в одиннадцатой главе рассказывается о сельскохозяйственной выставке (она происходила в Двинске в 1903 году); затем упоминается начало войны с Японией (это 1904 год) и заключение мира (август 1905); революция в Турции (1908 год); потом столетие со дня рождения Гоголя (март 1909); смерть Льва Толстого (7 ноября 1910 года); полет летчика Сергея Уточкина, впервые поднявшего аэроплан над Двинском 1 июня 1911 года… В промежутке между перечисленными еще множество то и дело отмечаемых зарубежных, российских и местных двинских событий, насыщающих точную (лишь с редкими хронологическими смещениями) историческую канву «Города Эн».
Странным может показаться вопрос: в чем отличие «Города Эн» от известных прежних произведений Добычина? Ответ должен быть прост: разумеется, в объеме и в отсутствии обильных советских реалий, невозможных в повествовании о событиях начала XX века. Это так. Однако парадокс «Города Эн» состоит в том, что в новом произведении Добычин досконально воспроизвел принципиальные свойства своих прежних миниатюрных произведений. Только там они были рассредоточены по десятку с лишним текстов, а здесь явились в концентрированном виде.
Подобно тому как в рассказах Добычин скрупулезно отмечал топонимы, в пространстве которых происходило действие, в «Городе Эн» читатель почти в каждой главе уведомлен, где именно в данный момент происходит действие или какие объекты находятся в поле зрения мальчика-рассказчика: тюремный замок, военная крепость, театр и кинотеатр, вокзал и привокзальная «злачная» улица, виадук над железной дорогой для перехода из одной части города в другую… Все это подлинные двинские реалии, ни одной из которых, кажется, не миновал в своем повествовании Добычин[549].
С ними сопрягаются и религиозные мотивы, свойственные в том или ином проявлении почти всем рассказам Добычина. В «Городе Эн» это непременные упоминания католических костелов, православных соборов, лютеранской церкви и старообрядческого храма (Двинск был многонациональным и многоконфессиональным городом), а когда действие изредка перемещается из родного города мальчика в иные пространства, то и там
