обязательно именуются местные храмы. При этом постоянно, из главы в главу (в двадцати девяти из тридцати четырех!), описываются религиозные обряды и празднества, детали богослужений и облачений священнослужителей, не раз цитируется Новый Завет (его, кстати, во множестве цитировал Добычин и в переписке с разными корреспондентами)… Можно сказать, что вся жизнь рассказчика так или иначе погружена в эту духовную атмосферу.
Как отмечено, в сюжетах рассказов Добычина систематически фигурирует смерть того или иного персонажа, а на похоронах (или на праздниках) играют оркестры. В «Городе Эн» читатель с самого начала «слышит» военный оркестр, и затем из главы в главу оркестры сопровождают повествование. Точно то же с похоронами и кладбищами: начиная со второй главы смерти, похороны, кладбища — неизменные обстоятельства жизни мальчика.
Несколько затушеванную, но тем не менее очевидную «литературоцентричность» своих рассказов (упоминания, например, Н. В. Гоголя в «Савкиной», О. Уайльда и Э. Синклера в «Дориане Грее», С. А. Есенина в «Портрете» и частое мелькание в разных рассказах библиотеки или «библиотекарши») в «Городе Эн» Добычин фундаментально проакцентировал. Это выразилось в беспрестанном упоминании имен и произведений российских и иностранных писателей (общим счетом почти двадцати) рассказчиком-книгочеем, которому «не о чем говорить» со сверстником, не читающим книг. И, главное, в сквозном мотиве книги, давшем ей наименование. «Город Эн» — пространство гоголевских «Мертвых душ». Персонаж Добычина систематически живет ассоциациями с поэмой Гоголя, то и дело идентифицирует себя с ее героем Чичиковым и мечтает переместиться в чудесный город Эн (N — у Гоголя). Чем он его манит? Образцом нежной дружбы Чичикова с Маниловым и мечтой подружиться с детьми Манилова!
Можно сказать, что за грандиозным числом лиц, топонимов, исторических фактов и иных подробностей история, рассказанная Добычиным в «Городе Эн», — повествование о неустанном трогательном поиске ребенком друга.
Тут мы соприкасаемся с одним принципиальным отличием этого произведения Добычина от его рассказов. Подобно им, на всем протяжении «Города Эн» превалирует известная отстраненно-нейтральная безэмоциональная тональность. За исключением периодической авторефлексии мальчика-повествователя: «Миленький, — с любовью думал я»; «Я был тронут»; «Я тоже был счастлив»; «Растроганный, я засмотрелся на раны Иисуса Христа»; «Трепещущий, я вышел»… Эти (и другие подобные) автопризна-ния — редчайшие отступления Добычина от стилистики, присущей ему во всех других произведениях, — намекают на истинные свойства личности и психологии писателя. И могут служить вероятным объяснением его трагической судьбы.
Примерно через месяц-полтора после выхода из печати «Города Эн», 19 января 1936 года, в ленинградском Доме писателя имени В. В. Маяковского состоялся, как было указано в приглашении, «творческий вечер Л. И. Добычина». В программе значилось чтение и обсуждение его новой книги «Город Эн». Здесь тон задавали доброжелатели Добычина, сочувствовавшие его новаторской стилистике, и потому, отметив достижение им «гармонии между своей манерой и материалом», лишь мягко порекомендовали писателю «выйти из тупика узкого эстетизма». Вместе с тем посыпались «разносные» рецензии, объявлявшие книгу «плохой» и «ненужной».
28 января, 6 февраля и 1 марта в главной коммунистической газете «Правда» появились одна за другой передовые статьи, которые на соответствующих конкретных негативных примерах (опера, балет, изобразительное искусство) призывали к тотальной борьбе с безыдейным формализмом. Это было сигналом для всех творческих союзов начать искоренение «формалистов» в своей среде.
С этой целью в Ленинграде в Союзе писателей 25 марта состоялось общее собрание, которое было названо дискуссией «О борьбе с формализмом и натурализмом». Тональность дискуссии задал литературовед Ефим Добин, который в пространном докладе, наряду с произведениями прочих «обвиняемых», охарактеризовал «Город Эн» Добычина как произведение религиозное, любующееся потерянным реакционным прошлым и идейно глубоко враждебное советской власти. Уязвленный Добычин не отмолчался. Он тут же выступил, коротко сказал: «Для меня неожиданно и прискорбно, что моя книга признана классово враждебной», — и покинул собрание.
На другой день он отправил маме в Брянск некоторые свои вещи. Отдал мелкие долги разным людям. На столе в своей комнате разложил взятые в разных местах книги с указанием, кому их вернуть. Утром 28 марта отдал ключи от квартиры приятелю. И исчез.
Вскоре, когда исчезновение Добычина стало очевидным, были организованы его официальные поиски. Но они результата не дали.
«Город Эн» стал его последней — роковой — книгой.
Петербург как провинция Ленинграда
Когда 18 августа 1914 года из патриотических соображений Петербург стал именоваться Петроградом, эта трансформация имени города (сугубо политическая), по-видимому, не внесла заметных перемен в самосознание его жителей. Сосуществование, параллельное употребление обоих названий в городской жизни (повседневном общении, титульных данных издательств, наименовании обществ и тому подобном) не носило, кажется, какой-либо тенденциозной окраски и не определялось политическими или национальными пристрастиями. Хотя, разумеется, факт переименования был знаменателен, но называвший себя в эти годы петербуржцем скорее следовал привычке. Да и наименование петроградского не означало непременно антинемецкого.
Иное дело — переименование 26 января 1924 года Петрограда в Ленинград. Политическая, идеологическая окраска этого события была недвусмысленной и обязывающей следовать единственно возможному наименованию (об авторитарности новой власти говорить излишне). Тем не менее рудиментарные проявления имени Петербурга так или иначе еще возникали: то, например, в доходивших до прилавка книгах издательства «Круг», неуклонно ставивших его на титуле (правда, только в 1924 году); то в наименовании созданного еще в 1921 году общества «Старый Петербург» (лишь в 1925 году оно стало называться «Старый Петербург — Новый Ленинград» и в таком — двойственном — наименовании просуществовало до февраля 1938 года, когда было ликвидировано); то в написанном 17 декабря 1924 года стихотворении О. Э. Мандельштама:
Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима![550]
Дважды повторенный здесь стих со словом «петербургская» мог уже вызвать подозрение в нежелании поэта переселяться в Ленинград из более привычного ему (хоть и объявленного несуществующим) Петербурга.
Тем более эпатирующей станет (хоть и двойственной) позиция Мандельштама в написанном ровно через шесть лет, в декабре 1930 года, стихотворении «Я вернулся в мой город, знакомы до слез…». В первой публикации 23 ноября 1932 года в «Литературной газете» ему будет придано заглавие «Ленинград», но ни эта уловка, ни промерцавший во втором стихе «рыбий жир ленинградских ночных фонарей» не затушевывают с категорическим вызовом прозвучавшего анахронизма:
Петербург! я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург! у тебя еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса[551].
Это было возвращением на утраченную или утрачиваемую родину, к родным могилам («мертвецов голоса»), на родину, едва ли не становящуюся последним пристанищем поэта. Нередкая в литературе ситуация возвращения столичного жителя на «тихую родину» здесь остранена тем, что это перемещение происходит
