спецсообщении о мнениях ленинградских писателей по поводу прошедшего в Москве в феврале–марте 1937 года IV пленума правления Союза писателей, посвященного годовщине гибели Пушкина, но в большой степени сосредоточившегося на критике творчества Б. Л. Пастернака и И. Л. Сельвинского: «<…>Когда я читала речь СЕЛЬВИНСКОГО[534] и его слова о травле[535], мне стало жутко, и я вспомнила ДОБЫЧИНА <лен<инградский> писатель, подвергшийся резкой критике за свою формалистическую книгу „Город Эн“, затем скрывшийся из Ленинграда. —
Примеч. сост. документа>. Конечно, СЕЛЬВИНСКИЙ не сделает того, что сделал ДОБЫЧИН. У СЕЛЬВИНСКОГО другой характер, у него хорошая квартира, жена и две хорошенькие девочки. У ДОБЫЧИНА была лишь комната в коммунальной квартире и ничего, кроме литературы. Но таких, как ДОБЫЧИН, много, и мы все устали от любви БЕЗЫМЕНСКОГО[536] и БЕЗЫМЕНСКИХ, от любви, выражающейся в побоях»[537].)
Осенью 1936 года Добычин еще числился членом Союза писателей — в таком статусе его характеризовал А. А. Кузнецов в цитировавшейся докладной записке (см. примеч. 72): «ДОБЫЧИН Леонид — Абсолютно замкнут. Чуждающийся литературной общественности человек. За последнее время не печатается, ибо его произведения мало пригодны для советской печати. Характерен заумностью своих литературных экспериментов. В настоящее время исчез из города»[538].
17–18 марта 1937 года, впервые после учредительного съезда Союза советских писателей (1934 г.), состоялось первое отчетное общее собрание его Ленинградского отделения. На этом собрании Каверин напомнил собравшимся о судьбе Добычина:
<…> В прошлом году развернулась дискуссия о формализме. Она была проведена разнообразно, но довольно плохо. Книга одного писателя разбиралась на этой дискуссии, и эта книга была осуждена. Я не вдаюсь сейчас в вопрос о том, правильно ли было то, что она была осуждена. Речь идет о писателе Добычине. Я уже сказал о том, что я присоединяюсь к критике работы правления, но я сам был свидетелем того, как велико было влияние Беспамятнова[539] и <пропуск в стенограмме. — В. С.> на те дела, участие в которых должен был обязательно принимать каждый член Союза.
Трагический случай с Добычиным обеспокоил ряд писателей. Федин, Слонимский, Н. Чуковский и я были у Беспамятнова[540]. Мы знали, что этот человек на обсуждении повести Добычина высказывался о ней в положительном смысле[541]. Мы знали потому, что это было перед глазами всех присутствующих здесь, что на общем собрании Беспамятнов, хотя он лично не выступал, из осторожности, без сомнения, всячески поддерживал резко отрицательную точку зрения на книгу Добычина[542]. Нельзя иначе квалифицировать это как двурушничество и нельзя не сожалеть о том, что в результате этого трагического случая мы лишились одного из наших товарищей. Я считаю, что и мы в этом виноваты.
КОЗАКОВ[543]. — А он в Москве, между прочим, его видели, Вениамин Александрович, в Гослитиздате[544].
КАВЕРИН. — Я очень рад в таком случае.
Я присоединяюсь к тому, что говорил Толстой[545] о вине целого ряда писателей в том, что книга Добычина не была обсуждена более внимательно, более детально. <…>[546].
Можно полагать, что дальнейшее изучение архивов даст еще немало интересных материалов, свидетельствующих о творчестве и обстоятельствах жизни Л. Добычина.
Роковая книга
Весной 1929 года в Ленинграде готовился к изданию альманах «Ванна Архимеда». Это наименование должно было оповестить будущего читателя об открытии, сравнимом с открытием Архимеда: погрузившиеся в чтение альманаха обнаружат необычную новаторскую советскую литературу и прочтут статьи, посвященные исследованию этой литературы. В качестве исследователей должны были выступить филологи, которые называли себя «формалистами»: они утверждали необходимость изучения поэтики литературы, ее эстетической стороны, а не идеологической. Среди авторов предполагалось участие писателей, произведения которых более всего соответствовали названной концепции: Д. И. Хармса, А. И. Введенского, Н. А. Заболоцкого, В. В. Хлебникова и нескольких других — в их сочинениях стилистика превалировала над идеологией или вовсе пренебрегала ею. Участвовать в «Ванне Архимеда» было предложено и Леониду Добычину.
Для издания такого экспериментального сборника 1929 год был чрезвычайно неподходящим. Именно с этого года началось тотальное идеологическое наступление коммунистической власти на все стороны жизни: от запрета празднования Нового года с елками (это сочли неуместным религиозным обрядом) до упразднения частных и кооперативных издательств и постепенного запрета многочисленных разнообразных литературных объединений — с этого года началась подготовка к созданию единого (единственного) Союза советских писателей.
В ноябре Добычин прислал в Ленинград написанный для «Ванны Архимеда» рассказ (это был «Портрет»), но альманаху выйти уже оказалось не суждено.
Впрочем, рассказ Добычина все-таки в конце марта следующего года напечатал журнал «Стройка». Публикация предварялась редакционным примечанием. Оно дает представление, в частности, о тогдашних идеологических претензиях к творчеству Добычина, но может служить и объяснением принципиальных причин неприемлемости издания альманаха, к участию в котором он был приглашен: «…рассказ Добычина, субъективно очень любопытный, объективно — в условиях сегодняшнего состояния советской литературы — знаменует собой то же самое, что и стихи Н. Заболоцкого. „Аналитическое“ восприятие мира, разлагающее этот мир на отдельные „предметные“ детали, еще не соединенные между собой никакой органической связью, это уже есть то свойство, которое таит в себе опасность типично буржуазного мировоззренческого распада». В итоге констатировалось, что эта «тенденция» характерна «для целой группы писательской молодежи»[547].
Под «органической связью» деталей мира, о которой говорилось в цитируемом редакционном примечании, подразумевалась необходимость актуальной идеологической подоплеки — таким было политическое требование, неумолимо предъявлявшееся властью к советской литературе.
Добычин такому требованию органически не соответствовал. За это и был приглашен к участию в альманахе «формалистов».
К 1929 году он опубликовал только около десяти рассказов, при этом объемом лишь от одной до трех-четырех страничек (за всю творческую жизнь Добычин опубликует шестнадцать таких рассказов, самый большой из которых едва достигнет восьми страниц). Какие же свойства разглядели составители «Ванны Архимеда» в мизерных текстах Добычина, которые сочли подобающими для презентации нестандартной — новаторской — советской литературы?
Прибегнем к сравнению.
В том же альманахе должны были публиковаться, среди других, рассказы Даниила Хармса. Такой, например: «Едет трамвай. В трамвае восемь пассажиров. Трое сидят: двое справа и один слева. А пятеро стоят и держатся за кожаные вешалки: двое стоят справа, а трое слева. Сидящие группы смотрят друг на друга, а стоящие друг к другу спиной. Сбоку на скамейке стоит кондукторша…» И так далее. Здесь (и во многих других миниатюрных произведениях Хармса, занимавших порой полстранички) демонстративно отсутствовал развернутый сюжет с мотивированными тем или иным образом перипетиями и напрочь исключена рефлексия — авторская или персонажей. Это была поистине «другая» проза, кардинально отличавшаяся от
