не восстанавливалась. Под тем предлогом, что ему надо работать в тишине и покое, Шапорин чаще пребывал в городской квартире или уезжал надолго в Москву, а жену с детьми с лета 1929 года поселил в Детском Селе, куда эпизодически наезжал[584]. В их жизни возобновилась все та же, что и почти десять лет назад, двусмысленность, сопровождавшаяся пересудами многочисленных знакомых. Хозяйка обеспечивала формальную внешнюю благопристойность детскосельского семейного уклада, благодаря чему впоследствии вспоминали, например, «о чудесном доме Шапориных там же, в этом русском „Веймаре“, овеянном высоким духом незабвенной первой его супруги Любови Васильевны Яковлевой-Шапориной, художницы-портретистки, кукольницы, переводчицы (с пяти языков!), человека редкой образованности и доброты»[585]; о том, что «Любовь Васильевна, образованная и умная женщина, обладала искусством привлекать и привязывать к дому молодежь. В шапоринском доме всегда бывали игры, шарады, представления»[586].
По укоренившейся привычке к самоанализу Шапорина то и дело рефлексирует по поводу одного из свойств своего характера: «Вся беда в том, что я органически не могу не заботиться и не баловать в темную голову окружающих меня людей» (I, 117). Инстинктивный порыв помочь, услужить, по-видимому, вырабатывался христианским воспитанием в Екатерининском институте. Но вместе с тем, вероятно, он первоначально был защитной реакцией ребенка на сварливую вспыльчивость вечно чем-нибудь недовольной матери. С годами это укоренилось у Шапориной как спонтанное душевное движение, независимое от того, насколько недоброжелателен или враждебен к ней тот, кому она благодетельствует. Так было, в частности, и в ее отношениях с мужем.
Шапорин тяготился семьей, хотя жена деятельно помогала ему решать творческие проблемы. Главной из них была невозможность продвинуться в сочинении оперы «Декабристы»[587]. Опера была задумана, по-видимому, в 1925 году. Первую редакцию либретто — под названием «Полина Гебль» — написали А. Н. Толстой и литературовед и историк П. Е. Щеголев. В конце 1920-х годов Толстой завершил последний, по его мнению, вариант либретто. Но композитор постоянно откладывал работу над музыкой, причем главным его аргументом был недостаток литературного материала. Несмотря на ранившую ее нескладицу в отношениях с мужем, Шапорина принялась деятельно подыскивать для него тексты, которые помогли бы ему продвинуться в сочинении оперы[588].
Но добрый порыв оказался тщетным. Наступил 1934 год. Шапорин поссорился с Толстым[589] и практически расстался с семьей — переехал в Клин, в часть Дома-музея П. И. Чайковского. В Москве у него уже была другая семья, и там в этом году родился его сын Александр.
В канун своего шестидесятидевятилетия Шапорина почти теми же словами, что и по выходе из института, вынесла приговор семейной жизни: «Если женщина хочет чего-нибудь добиться, она не должна обзаводиться семьей» (II, 112). Но если почти пятьдесят лет назад ее представления об этом были умозрительными, то сказанное в 1948 году — результат свойственного ее мировоззрению ригоризма и суровой оценки собственного жизненного опыта.
Под словами «чего-нибудь добиться» Шапорина подразумевала, конечно, свою творческую деятельность. Какою же она была в реальности?
Как сказано выше, в 1900–1910-е годы эта деятельность начиналась с успешных занятий живописью — портретом, пейзажем, офортом. В 1916 году она впервые обратилась к кукольному театру: сделала эскизы декорацией к спектаклю по ею же переведенной пьесе К. Гоцци «Зеленая птичка»[590] и костюмы для представления «Силы любви и волшебства» в «Привале комедиантов»[591]. С 1 декабря 1918 года (официальная дата учреждения) Шапорина — художественный руководитель организованного ею Петроградского театра марионеток[592]. Театр открылся 12 апреля 1919 года двухчастным представлением, поставленным Шапориной: спектаклем по пьесе М. Кузмина «Рождество Христово. Вертеп кукольный» и «Сказкой о царе Салтане» по Пушкину[593]. Последующее время до конца театрального сезона 1923/24 года было для Шапориной творчески исключительно плодотворным: она и сама поставила множество спектаклей и создала талантливый театральный коллектив, включавший писателей, художников, композиторов и режиссеров. При этом, за исключением приведенного отклика Кузмина, все прочие отзывы о работе Шапориной сводились, в сущности, к одному и тому же: «…настоящее, большое, художественное наслаждение»[594]. В короткий период пребывания в Петрозаводске она не бросала творческих занятий: писала декорации для драматического театра. В Париже она занималась художественным переводом: в 1926 или 1927 году перевела с итальянского пьесу «Каждый по-своему» Л. Пиранделло и отослала мужу для устройства представления на сцене[595]. Кроме того, здесь нашлось применение и ее таланту художницы: вместе с баронессой Н. П. Гойер она расписывала модные шелковые ткани. По возвращении в СССР в 1929–1932 годах раскрашивала ткани для театральных костюмов…
Таким образом, несмотря на обременительную и несчастливую семейную повинность, объективных оснований считать, что она ничего не добилась, у Шапориной не было: все эти двадцать лет она интенсивно и с удовольствием работала, и именно в те годы сформировалась ее творческая биография, успешно продолжавшаяся и после того, как Шапорин ее покинул[596].
Заслуженная Шапориной в эти годы репутация талантливого режиссера-кукольника способствовала ее дальнейшей интенсивной работе: она руководила организованным в 1934 году театром марионеток при Доме писателей («…первое ее выступление под Новый год с шаржами на писателей и критиков было изумительно»[597]), который в 1936 году был передан в систему Госэстрады и под руководством Шапориной просуществовал почти до начала 1941 года. Одновременно ставила спектакли в кукольном театре Выборгского района Ленинграда. Той же творческой работой режиссера кукольного театра она занималась и во время блокады (в театре при Доме Красной армии), а после войны руководила кукольным театром при Доме пионеров Фрунзенского района.
То же можно сказать о переводческой работе Шапориной. Помимо упомянутых переводов пьес, она в течение двадцати лет (1944–1964) переводила Стендаля, Г. Келлера, К. Гольдони, Пиранделло, «Хроники моей жизни» И. Ф. Стравинского, французские письма К. С. Петрова-Водкина к жене[598] и произведения других авторов с итальянского, французского и немецкого языков.
Окружавшие Шапорину люди с восхищением отзывались о ней: «умнейшей, эрудированной, много читающей, милейшей» называл ее Ф. Ф. Крандиевский[599]; художник А. П. Остроумова-Лебедева характеризовала Шапорину как «человека очень одаренного, живого, сильного и глубоко реагирующего на все окружающее»[600]; В. Рождественский, записав 7 августа 1943 года в альбом Шапориной стихотворение, адресовал его: «Дорогой Любови Васильевне Шапориной — достойной гражданке великого города <…>»[601] (см. также приведенные выше характеристики пианистки М. В. Юдиной и Д. Толстого).
Отчего же при всех этих успехах, творческой насыщенности жизни и искренней любви многих окружавших ее людей Шапориной представлялось, что она ничего в жизни не добилась?
Проблема, видимо, состояла, как ни парадоксально, в своеобразной цельности ее натуры: верности некогда сформировавшимся убеждениям, идеалам, этическим нормам (иной назвал бы это догматизмом).
