и беда», «восторг и тоска», «радость и беда», «удача и неудача», «прелесть и грусть»… Причем превалирует во всех подобных антонимичных сочетаниях такой порядок слов, в котором на втором месте помещается слово, обозначающее негативную эмоцию; таким образом, Окуджава как бы сбивает позитивную эмоцию, заявленную первым словом.
За исключением «Неистов и упрям…», Окуджава не указал больше ни одного своего стихотворения 1940-х годов. Между тем из его собственных воспоминаний (хотя бы о посещении Пастернака — не с одним же только стихотворением?) очевидно, что во второй половине 1940-х годов у него уже сложился корпус сочинений, из которого он мог выбрать некоторое количество на просмотр маститому поэту, а по воспоминаниям, например, И. В. Живописцевой, он уже их «рассылал в разные журналы и газеты»[664]. Работая с 1950 года, по окончании Тбилисского университета, в сельских школах Калужской области (в Шамордине и Высокиничах)[665], а затем, с 1952 года, в Калуге, Окуджава продолжал попытки напечатать что-то из своих стихотворений: «Я на протяжении долгого времени посылал свои стихи в местную газету, откуда мне регулярно их возвращали с благими советами больше читать классику. С классикой я соприкасался, будучи учителем словесности, а на советы (в принципе-то мудрые) обижался. Однажды появился в редакции сам. Меня вспомнили, спросили, поработал ли я над собой и написал ли что-нибудь новенькое. Я сказал, что поработал и написал, и протянул все свои возвращенные из редакции стихи. После чего они были тут же напечатаны»[666]. Это случилось в газете «Молодой ленинец» 21 и 23 января 1953 года. Тогда же, как можно судить по его воспоминаниям, Окуджаву пригласили перейти на работу в газету[667].
Очевидно, что благодаря работе в газете Окуджава был замечен как поэт. Именно среди журналистов провинциальных газет черпался контингент для положенных по регламенту работы Союза писателей областных совещаний молодых литераторов. В 1954 году Окуджава был командирован в Воронеж и читал там первый вариант своей поэмы о Циолковском[668], на следующий год уже на семинаре в Калуге (21–23 мая) «Стихи и поэма Б. Окуджавы были вынесены на индивидуальную консультацию»[669], а «К открытию третьего Всесоюзного совещания молодых писателей, которое будет происходить в Москве в ноябре этого года, намечено выпустить… книгу стихов Б. Окуджавы»[670]. То, что публиковал Окуджава в 1953–1956 годах (если вводить это в разряд жанровых определений), можно назвать «стихотворениями на случай» (то, что в XVIII веке было писать не зазорно, а в советские времена стало аттестоваться как конъюнктура): первая публикация приурочена ко дню смерти В. И. Ленина («Мое поколение»), затем излюбленным поводом для написания стихотворений у Окуджавы в 1954–1957 годах становится праздник Первое мая («Весеннее»; «Под знаменами майскими»; «Во все века и во все времена…»; «Цвет любви»), день рождения Ленина («Ленин»), день гибели Пушкина («Бессмертье»), столетие смерти Г. Гейне («Гейне»), Новый год («У городской елки»). Он сам откровенно вспоминал об этой стороне своего стихотворства: «В Калуге, где я жил одно время, работая учителем, я считался лучшим поэтом! Я писал стихи к праздникам и публиковал их в местных газетах. Меня хвалили власти, потому что я никого не беспокоил, — и у меня кружилась голова от собственной гениальности»[671]. Но можно, пожалуй, утверждать, что Окуджава читал в кругу друзей-студентов и показывал Пастернаку не эти стихотворения. Параллельно с названным комплексом «стихов на случай» Окуджава в те же годы (1954–1956) публикует стихотворения, связанные, как это не трудно заметить, с интенсивным переживанием своего детства — довоенного и военного. Впрочем, уже в первом из опубликованных стихотворений (приуроченном к очередной годовщине смерти Ленина («Мое поколение») найдем этот мотив:
…с самого детства мое поколение
ленинцами называет себя.
Из дальнейших публикаций очевидно, что наиболее органичным для мотива детства у Окуджавы оказывается его сочетание с темой войны, мотивами двора, матери и дороги (расставания). Показательно, что даже стихотворение на рождение сына посвящено грядущему неминуемому его расставанию с матерью («В дорогу»). С этой публикации 1954 года вплоть до 1996 года (сорок с лишним лет!) мотив детства постоянно присутствует в творчестве Окуджавы: «ты доволен, как мальчишка, / одиночеством своим» («В лесу»); «и мальчик с гитарой в обнимку» («Допеты все песни. И точка…»); «Я маленький… Я просто так стою» («Двадцатый век, ты — странный человек!..»); «Память, словно ребенок, ранима / и куда-то зовет и зовет» («Звездочет»); «Стало реже детство видеться, / так — какие-то клочки» («Не успел на жизнь обидеться…»); «Юность кончилась. Голос сломался» («Дальний звук городского романса…») и тому подобное — всего около тридцати таких произведений. Помимо этого, около десяти стихотворений целиком посвящены воспоминаниям детства. Очевидно, что, за исключением мотива всегда ненавидимой войны, рефлексия по поводу остальных названных атрибутов детской темы у Окуджавы выражается в неутолимом всю его жизнь сожалении об утраченном: дворе, родителях… — обо всем, что связано с детством, и о самом этом детстве[672].
Между тем хоть намеченная к выпуску в ноябре 1955 года первая книга стихов Окуджавы и задержалась с выходом в свет, но через год «Лирика» была напечатана. Тогда же Окуджава получил приглашение на работу в Москве: сначала в издательстве «Молодая гвардия», а затем — завотделом поэзии «Литературной газеты». Почти сразу после этого к нему пришла слава. Ее принесли несколько исполненных им под гитару собственных песен.
Впоследствии Окуджава по-разному датировал свое знакомство с игрой на гитаре: то ли это было в начале работы в калужской средней школе в 1952 году, когда завуч как бы взял над ним «шефство и ввел в компанию учителей. Тогда-то впервые появилась гитара»[673]; то ли уже в Москве в начале работы в «Литературной газете»: «Я тогда только научился на гитаре трем аккордам…»[674] Наконец, по воспоминаниям свояченицы о жизни Окуджавы в их семье после женитьбы в 1947 году, «вскоре он начал по слуху подбирать мелодии на гитаре (отец был его наставником), а потом аккомпанировал себе»[675].
Такая же неопределенность в первоначальном объеме репертуара песен, которые, по мере их обнародования, приносили всё более широкую известность и славу поэту: по одним воспоминаниям Окуджавы, «в тесных московских квартирах собиралось человек двадцать таких тихих интеллигентов, я брал гитару… А где-то рядом со мной стояло странное громоздкое сооружение — магнитофон „Днепр“. <…> А петь-то было почти нечего — 10–12 песен»[676]. Примерно то же количество названо Окуджавой в рассказе о своем выступлении в Доме кино в Ленинграде (1960): «Когда родилось с десяток таких песен — а все это
