потом придет вечер. Я скроюсь в беседке.
Ведь лучше всех скрипок моих,
на которых играл я в ударе,
и всех жемчугов, что хранил я в футляре,
чем сынов моих фуги, чем мечты и виденья,
этот сладостный миг, этот миг вдохновенья,
этот миг, когда видишь сквозь ветки и купы
небывалый, огромный, неистовый купол –
это звездное, это весеннее небо!
[Поэты-современники: 33, 29, 31].
Верю, хотя и с трудом, что Галчинский по-польски написал еще лучше. Все равно это стихотворение прекрасно. И написал его Самойлов. Чего осенью 73-го я не понимал…
Важно кивнув, я спросил: «А что тебе нравится?» Он прочел. «Перед снегом».
И начинает уставать вода.
И это означает близость снега.
Вода устала быть ручьями, быть дождем,
По корню подниматься, падать с неба.
Вода устала петь, устала течь,
Сиять, струиться и переливаться.
Ей хочется утратить речь, залечь
И там, где залегла, там оставаться.
Под низким небом, тяжелей свинца,
Усталая вода сияет тускло.
Она устала быть самой собой.
Но предстоит еще утратить чувства,
Но предстоит еще заледенеть
И уж не петь, а, как броня, звенеть.
Ну, а покуда в мире тишина.
Торчат кустов безлиственные прутья.
Распутица кончается. Распутья
Подмерзли. Но земля еще черна.
Вот-вот повалит первый снег.
[145–146]
Потом что-то еще. Что – теперь не припомнить. Да это и не важно. Много, очень много стихов Самойлова, и не только его, слышал я в этом исполнении. Они слились для меня с этим голосом, этим интонационным рисунком, этим проживанием поэтической реальности.
Мы сменили тему. Хотя от поэзии ушли едва ли. Через некоторое время мой друг дал мне «Равноденствие». Историзмом я еще не обзавелся – на год издания, как обычно, внимания не обратил. (Вот-вот! А сейчас за такое небрежение на студентов рычишь!) Совсем свежая – как теперь понимаю! – книжка показалась мне старой – не устаревшей, а существующей давно. Мистицизм мне был чужд не менее историзма, потому не могу сказать, что счел «Равноденствие» существовавшим всегда. Но что-то подобное почувствовал. Без удивления. Как факт, не подлежащий рефлексии.
Нет. Мир не перевернулся. Стихи я писал все более вздорные и заковыристые. Со смыслами разделывался, как повар с картошкой. «И алюминьевые (так!) бревна / Уныло шевелит улан…» Вспомнить страшно, а ведь это далеко не кульминация моей ахинеи. Но уже на первом курсе, когда меня спрашивали о любимом современном поэте, отвечал без колебаний: такой-то (наш с другом бесспорный фаворит) и Самойлов. Приязнь к такому-то прекратилась практически одновременно с виршеплетством. Сначала казалось, что раньше он и я писали хорошо, а теперь что-то заколодило. Потом случилась в отношении обоих радикальная переоценка ценностей. Самойлов остался моим поэтом навсегда. Как мой друг – моим другом.
Ему, Коле (Николаю Николаевичу) Зубкову – тонкому филологу, блестящему переводчику, истинному поэту – посвящаю книгу о том, кому «выпало счастье…».
Глава 1. «Из детства» (1956)
Стихотворение «Из детства» [88] до́лжно числить среди «визитных карточек» Самойлова. Впервые опубликованное во второй книге поэта [ВП: 37] (то есть пролежавшее в столе семь лет), оно входило во все его «суммирующие» прижизненные издания (включая сверхкомпактную брошюру «Библиотеки “Огонька”», 1989) и постоянно читалось автором на поэтических вечерах. «Из детства» открывает самойловскую подборку в составленной Евгением Евтушенко антологии, куда вошли также «Старик Державин» (1962), «Сороковые» (1961), «Зрелость» (1956), «Пестель, поэт и Анна» (1965), «Мне снился сон. И в этом трудном сне…» (1970), «Вот и всё. Смежили очи гении…» (1967, опубликовано – 1977), «Иван и холоп» (1947–1950) и «Смерть Ивана» (1950–1952?) [Строфы века: 647–650].
В подборке, как видим, решительно преобладают стихи 1950–1960-х годов. Выбор Евтушенко кажется странным, если вспомнить его быстрый и восторженный отзыв на «Волну и камень». «Сюжет» этот, однако, имеет отношение к разговору о стихотворении «Из детства».
31 июля 1974 года Евтушенко писал Самойлову: «После стихов из “Доктора Живаго” ‹…› никогда не испытывал такого счастья, читая стихи». Особенно впечатлили младшего поэта 22 «поименно» перечисленных стихотворения (ни одно из которых в «Строфы века» включено не было), «Цыгановы» и «Последние каникулы». В P. S. Евтушенко писал: «Книга в меня вселила впервые что-то, опасно похожее на сомнение, что я первый поэт Руси-матушки». К письму было приложено стихотворение «Дезик», позднее («Аврора». 1975. № 2) напечатанное под не столь домашним названием «Вместо рецензии»:
Стал я знаменитым еще в детях,
напускал величие на лобик,
а вдали, в тени, Самойлов Дезик
что-то там выпиливал, как лобзик.
‹…›
Наша знать эстрадная России
важно, снисходительно кивала
на «сороковые, роковые»
и на что-то про царя Ивана.
‹…›
И читаю я «Волну и камень»
там, где мудрость выше поколенья.
Ощущаю и вину, и пламень,
позабытый пламень поклоненья.
[Письма литераторов: 162–164]
Заметим, что в подборке все же есть логика – предъявлен тот образ поэта, что был выстроен Самойловым к середине 1960-х годов, принят постепенно ширящимся кругом его интеллигентных почитателей, но не вполне соответствовал даже поэтической системе первых самойловских книг, не говоря о его творчестве в целом. Основные составляющие самойловской легенды (и запечатлевшей ее подборки текстов) – принадлежность военному поколению, трудное вхождение в литературу, традиционализм, внимание к истории. Потому и в подборке, составленной Евтушенко, любовной, исповедальной и гражданской лирике места не нашлось, важнейшая для Самойлова тема «проклятого столетья» введена здесь под сурдинку (стихи о приснившемся отце), а традиционализм избавлен от конфликтности (в этом контексте «Вот и всё. Смежили очи гении…» воспринимается лишь как знак личной скромности). Тем интереснее, что Евтушенко открыл подборку интимно-бытовым стихотворением, которое вроде бы не должно было вписываться в знакомую картинку. Возможно, основанием стала мотивная перекличка с «Мне снился сон. И в этом трудном сне…» – наиболее поздним из включенных в подборку стихотворений (именно оно представляет здесь Самойлова как трагического поэта). О связи этих текстов см. ниже.
Для интерпретации этого нарочито простого текста (три строфы трехстопного амфибрахия с перекрестной – АбАб – рифмовкой) важно его родство со стихотворением «Когда я умру, перестану…» (датируется серединой 1950-х годов; опубликовано посмертно в журнале «Знамя». 2004. № 12). Хотя данные архива не позволяют утверждать, что эти
